Александр Владимирович Мазин 
Паника‑upgrade. Брат Бога

Паника-upgrade – 2

Александр Мазин
Паника‑upgrade. Брат Бога

Все приходит к началу: вот девушка, ставшая пеной.
Город, ставший песком, обращенный в зерно чернозем.
Прах забытых владык, лес, восставший из пепла и тлена.
Все приходит к началу. Начало придет не ко всем.

Часть первая
Брат Бога

Пролог

Капитан Курт Штабб привык к Африке. Он мог воевать в пустыне и в джунглях, в саванне и в буше. В джунглях было хуже всего. Слизняки, ядовитые жабы, змеи и прочая мерзость заползали в каждую щель, в вещмешок, в сапоги, за шиворот. Но Курт Штабб умел воевать и в джунглях. Даже в таких джунглях, где за каждым деревом мог спрятаться черномазый с отравленной стрелой на тетиве. Или с русским автоматом.
Более того, Курт Штабб не только умел воевать сам, но еще мог заставить драться ленивых черномазых макак, которых давали ему в подчинение.
За эти умения капитана ценили и давали ему много денег. Гораздо больше, чем он получал в армии родной Германии.
Не то чтобы капитан Штабб не любил свою родину… Но деньги он любил больше.
А еще больше он любил ту абсолютную власть, которую имел над подчиненными ему чернозадыми. Хотя в этом капитан никогда бы не признался. Даже сам себе.
Полковника Ленарта Реймана Штабб знал уже лет десять. У полковника тоже был изрядный стаж африканских войн. Только, в отличие от Штабба, который уже очень давно воевал за тех, кто больше платит, Рейман сначала воевал за интересы великой державы. Поэтому он и Курт Штабб то и дело оказывались по разные стороны фронта. Когда великая держава приказала долго жить, а маленькая родина Реймана превратилась в самостоятельное пятнышко на карте и объявила Ленарта Реймана «наймитом оккупантов», полковник решил, что пришло время немного поработать на себя. И когда ему понадобился надежный офицер, он предложил капитану Штаббу очень хороший контракт. Остров, на котором нынче протекала служба капитана, был поистине райским местом. Идеальный климат, никаких насекомых, никаких грязных туземцев. Обеспечение – на высшем уровне. Даже черные обезьяны, которые были у него в подчинении, были неплохо обучены. Для обезьян.
Вот только с бабами – беда. Вернее – без баб. Курт дважды обращался к полковнику с просьбой решить вопрос, но – безрезультатно. Чертов работодатель отказался завезти на остров девок. Сказал, что за те деньги, что он платит, можно полгодика и собственными ладошками обойтись.
Обезьяна – она и есть обезьяна.
Курт Штабб в сердцах смял в кулаке пустую банку из‑под пива и метнул ее в корзинку для бумаг.
«Пойти проверить посты, – подумал он. – И заодно отлить».
Сегодня в карауле была рота капитана Мубарика, но Курт Штабб считал себя ответственным за все, что происходит на острове. Он ведь второй по старшинству офицер в гарнизоне.
Ночь, как всегда, была великолепна. Свежайший морской воздух, приятное тепло… Капитан потянулся, хрустнув суставами, и направился в воротам.
Там было все в порядке.
А вот как обстоят дела на наружных постах?
Не то чтобы Штабб опасался, что кто‑то может тайком пробраться на остров… Системы наблюдения тут такие, что со стороны моря даже летучая рыбка не проскочит. Но порядок должен быть.
Так и есть. Часовой, которому было положено бдить, широко раскрыв глаза и растопырив уши, бубнил какую‑то свою обезьянью песню и, разумеется, прохлопал подобравшегося к нему сзади капитана.
– Как дела, приятель? – гаркнул Курт Штабб, с размаху хлопнув часового по плечу.
И с удовольствием хрюкнул, увидев, как дернулся черномазый.
– Ну, ну! – заржал он, отводя в сторону направленный на него ствол. – Раньше надо было шевелиться, Чап!
«Если это лучшие головорезы нашего фюрера, не быть ему президентом!» – подумал Штабб, глядя, как часовой тщетно пытается унять дрожь.
– А, это вы, капитан, сэр… – Английский часового был таким же скверным, как и у самого Штабба. Но друг друга они понимали.
– А кого ты ждал, Чап? Кинг‑Конга?
– Не нужно шутить так, капитан, сэр! – попросил африканец. – У этого острова дурная слава! Здешним духам может очень не понравиться такая шутка, сэр!
– А мне не нравится, Чап, что ты – разиня! – рявкнул Штабб. – Будь ты моим человеком – спустил бы с тебя шкуру! Сам! Но ты – не мой человек, – добавил он потише. – Так что шкуру с тебя спустит господин полковник.
Страх часового перешел в ужас. Штабб именно этого и добивался. Черномазые должны бояться белых командиров больше, чем своих дурацких суеверий. И намного больше, чем других черномазых. Штабб оч‑чень хорошо знал, что нужно делать, если не хочешь оказаться мясом в туземной похлебке!
– Не говорите полковнику, капитан, сэр! Пожалуйста! – Голос солдата стал тонким и дрожащим. – Я не слышал вас! Я не ждал, что кто‑то придет со стороны базы!
– Ты лопухнулся! – жестко произнес Штабб. – А лопухнулся потому, что болтал, вместо того чтобы слушать, потому что больше думал о своих сраных духах, чем о парне, который подползет к тебе сзади, чтобы перерезать горло! Тебе, а потом – всем нам! Не спорить!!! – гаркнул он, заметив, что африканец собирается что‑то сказать. – Ты – ублюдок! Из‑за тебя твоего господина могли зарезать, как свинью! Ты понял?!
– Да, сэр!
Лицо часового стало серым.
– Если твой большой черный вождь узнает, как ты его охраняешь, он заставит тебя сожрать твой собственный член!
– Да, сэр!!!
– Вот так, Чап, – проворчал Курт Штабб, смягчаясь. – Надеюсь, ты все понял и будешь теперь держать настороже свои большие черные уши?
– Да, капитан, сэр!!!
По выкаченным глазам часового видно было, что ему пришлось пережить. Он не верил своему счастью: гнев белого прошел!
– Хорошо, Чап! Работай.
Курт хлопнул часового по широкой спине и ухмыльнулся.
Ответить на его улыбку солдат не рискнул.
– Я еще проверю тебя! – пообещал Штабб.
И, выйдя из освещенной прожектором полосы, нырнул в заросли. По правде говоря, Штабб нисколько не сомневался, что часовой остался таким же разиней и болваном, как до их разговора.
– Духи, – пробормотал он с презрением. – Духи…
Тропа, расчищенная три дня назад, вела к лагуне.
Спустя десять минут залитая лунным светом водная поверхность мелькнула в просвете между деревьями.
Курт вышел из зарослей и поглядел сверху на ровную, как ртутное зеркало, гладь залива.
– Недурно повозиться с девчушкой в этой парной водичке! – сказал он сам себе.
И, расстегнув ширинку, помочился с края обрыва на песок внизу. Застегнул молнию, постоял еще пару минут, размышляя: не выкупаться ли? Конечно, к этой части берега акулы не подходят. Камни мешают. Но кроме акул в этих южных водах до хрена всякой сраной сволочи!
«Нет! – решил наконец Штабб. – Лучше приму душ!»
И повернулся спиной к обрыву.
Рука его выхватила пистолет раньше, чем он осознал, что увидели его глаза.
Шагах в двадцати, сразу же за полосой кустарника, растущего на едва прикрытых почвой камнях, Штабб увидел белую человеческую фигуру.
К счастью, человек не двигался и обе руки его были на виду. Поэтому палец капитана, уже выбравший слабину спускового крючка, остановился.
– Вот срань! – пробормотал Курт Штабб, приглядевшись, и опустил пистолет. – Я же тебя чуть не ухлопал, красотка!
Пистолет отправился обратно в кобуру, тонкие губы Штабба растянулись по‑волчьи: капитан улыбнулся. И шагнул вперед.
– Так значит вот что было в этом ящике, который вчера приволок на остров Али, – пробормотал он по‑немецки. – Так я и знал, что наш черномазый фюрер не захочет долго обходиться без сладенького.
Он сделал еще один шаг. Между ним и девушкой оставалось шагов двадцать. И еще – взъерошенный шар куста, закрывавший красотку до пупка. Но выше пупка на ней не было даже намека на одежду.
А девчушка и впрямь была красавица. И она была белая. Лунный свет придавал оттенок экзотической голубизны ее коже. Пряди длинных волос падали на ее лицо, закрывая его подобием шелковистой вуали, из‑под которой за капитаном наблюдали глаза, словно наделенные собственным светом. Плечи незнакомки были немного широковаты для девушки, но – именно той ширины, которую предпочитал Курт Штабб. А груди свежестью и формой превосходили все сиськи, каких когда‑либо касался Курт Штабб своими цепкими мозолистыми лапами.
А перепробовал он немало.
Во рту у капитана стало сухо, как днем в Калахари.
– А ты – милашка! – хрипло произнес капитан и сделал еще несколько шагов. Теперь их разделял только куст в четыре фута шириной. Кожа у девушки была гладкая и блестящая, как шелк.
– Я… Я могу арестовать тебя! – проговорил Штабб по‑английски срывающимся голосом.
Девушка медленно покачала головой.
– Тебя привез этот черномазый слизняк Али?
Красавица вновь качнула головой и, чуть наклонив ее в сторону, глядела на капитана.
– Чья же ты, сучонка? – пробормотал Штабб, переходя с английского на немецкий.
Гром и дьяволы, она глядела на него так, словно не она, а он был диковиной в этом чертовом лесу! Будь она черной, капитан решил бы, что малышка – дикая аборигенка. Но девчушка была белее сметаны!
Рот Штабба, только что сухой, как пески пустыни, вдруг наполнился слюной.
– Ну ладно, – пробормотал он вновь на родном языке. – Чья бы ты ни была, вряд ли кто посмеет меня обвинить! Чтобы Штабб встретил в лесу голую девку и не отодрал ее? Да мне все равно никто не поверит!
И шагнул в сторону, обходя куст.
Девушка не двинулась с места, только чуть повернула голову,
– Готов спорить на месячное жалованье, – громко сказал капитан. – Ты, моя гладкая телочка, прибежала купаться, позабыв надеть трусики!
Штабб подбадривал сам себя. Честно говоря, он был немного смущен.
Кто бы поверил, что такая встреча смутит Быка‑Штабба? И все‑таки он чувствовал неловкость.
Может, оттого, что девчонка так ненормально красива?
Что‑то похожее испытывает человек, сунув руку в карман за мелочью и обнаружив там тысячедолларовую банкноту.
Но у капитана так давно не было женщины! После этакого сексуального поста Курт Штабб мог бы трахнуть собственную сестру!
Лунный свет падал прямо на красотку, следовательно, сам Штабб оставался в тени.
«Тем лучше, – подумал он. – Если девке придет в голову на меня настучать, она даже не запомнит моего лица».
Он наконец обогнул куст. Точно! Девка была совершенно голая! В чем мать родила! Когда капитан обошел куст, она повернулась ему навстречу. Тень от куста косой линией пересекала ее бедра. И она продолжала улыбаться!
– Похоже, ты, шлюшка, совсем не против, чтобы я тебя вздрючил? – пробормотал Штабб по‑немецки и тоже улыбнулся.
Черт! Ему все еще не хватало решимости, чтобы схватить ее! Ноздри капитана раздулись. Он учуял ее запах, и жаркая волна прошла по его телу. Он решительно протянул руки…
– Ты не хочешь снять с себя одежду?
Штабб открыл и закрыл рот. Это сказала девушка. Сказала по‑немецки. Причем с тем же отчетливым баварским акцентом, какой был у самого Штабба! У капитана возникло такое ощущение, словно его ударили в челюсть.
Немка? Вот дерьмо!
– Ты что, передумал? – В нежном певучем голоске девушки слышалось огорчение.
«Ах ты шлюха! – подумал капитан. – Нет, наш черномазый хозяин все‑таки умеет выбирать девок!»
И с невероятной скоростью принялся срывать с себя одежду.
Красавица глядела на него с прежней чарующей улыбкой из‑под рассыпавшихся по лицу волос.
Пояс с кобурой последним упал на кучку одежды. С оружием капитан расставался очень неохотно.
Голый, широкий, вспотевший от волнения, Штабб шагнул к девушке. Он был готов к тому, что она отпрянет и бросится бежать. Но она, наоборот, сделала движение навстречу, и ее горячие руки коснулись костлявых бедер капитана раньше, чем его собственные лапищи легли на гибкую талию. Бык‑Штабб притянул красотку к себе, прижал ее животом к своему животу и повалил в густую траву. Острые ноготки впились в волосатые ягодицы Штабба, тело девушки под ним выгнулось, и быстрым рывком, как заправский борец, она заставила капитана перекатиться на спину, оказавшись сверху. Капитан не сопротивлялся, только засмеялся хрипло и, накрыв ладонью ее затылок, притянул поближе к себе прелестное личико. Однако девушка вывернулась, мотнув головой. Курт Штабб поймал толстыми пальцами длинную шелковистую прядь, дернул… и отпустил, ощутив, как пальчики девушки сомкнулись на его сокровенном. Красотка привстала, упираясь второй рукой в живот капитана, и с нежнейшей улыбкой медленно начала опускаться вниз. Капитан Штабб испустил сдавленный стон. Его желание достигло предела. И преодолело его. Бычье сердце бравого капитана Штабба затрепетало от нестерпимого наслаждения…
И остановилось.

Глава первая
Маленькая армия Еджава Вулбари

Солдат трясся как осиновый лист.
– Значит, он просто прошел мимо тебя? – процедил полковник Рейман. – Просто прошел и все?
Страх солдата превратился в животный ужас.
«Не обмочился бы! – подумал Ленарт Рейман. – Врет! Точно – врет! Чтоб Курт прошел мимо часового без своих обычных шуточек…»
– Ам… ам… ам… – попытался что‑то сказать солдат.
– Сэр, позвольте мне, – попросил полковника командир второй роты капитан Мубарик, египетский араб, приглашенный на остров лично господином Еджавом Вулбари без согласования с Рейманом. Впрочем, Рейман не возражал. Мубарик – неплохой офицер. Конечно, не такой, как капитан Штабб… Как покойный капитан Штабб.
Мубарик двумя пальцами взял солдата за подбородок.
– Если ты всё расскажешь, всё, всю правду, – произнес капитан мягко, – я обещаю, что ты не будешь наказан. Если будешь молчать, я тебе шкуру спущу. Ты понял?
Это был верный путь. Через несколько минут Рейман получил точное описание разговора капитана с последним, кто видел его живым. И это описание полностью соответствовало натуре Курта Штабба.
Лейтенант Рихард Веерховен, стоявший позади полковника и с брезгливостью наблюдавший всю сцену, поджал губы и отвернулся.
Специалист по оборонным электронным системам, двадцативосьмилетний лейтенант Рихард Веерховен со скучающим видом изучал внутренность казармы. Иногда он искоса взглядывал на перепуганного, поднятого с постели чернокожего, вытянувшегося перед полковником. Рихард Веерховен был уверен, что допрос не даст ничего нового.
– Больше ты ничего не видел? – спросил Рейман.
– Нет, полковник, сэр!
– Свободен! Можешь спать дальше. Капитан, вы тоже свободны! – И, развернувшись на каблуках, двинулся к выходу из барака‑казармы.
Лейтенант поспешил за ним.
– Так вы не накажете его, сэр? – спросил он по‑немецки, зная, что полковник неплохо владеет этим языком, а солдаты Еджава Вулбари – нет.
Рейман, уже шагнувший наружу, резко обернулся, взявшись рукой за косяк:
– Вы не слышали, что сказал капитан, лейтенант?
– Но… – не слишком уверенно произнес Рихард. – Его следует… необходимо наложить взыскание… В конце концов, он – только черномазый! – закончил лейтенант с ожесточением.
– Выбирайте выражения, лейтенант! – жестко произнес Рейман. – И не забывайте, что наш работодатель – тоже черномазый!
Рейман шагнул наружу и прищурился, когда солнце ударило ему в глаза.
Веерховен воздержался от продолжения спора. Он полагал, что человек с дипломом доктора международного права – чуть больше, чем просто черномазый.
У лейтенанта были своеобразные расовые взгляды.
Лидер оппозиции шейх Еджав Вулбари выглядел почти по‑европейски. Кроме того, он был очень богат. Отказ от верований предков отпугнул от Вулбари треть сторонников, зато принес достаточно денег, чтобы сделать этот островок практически неприступным. И иметь возможность вербовать профессиональных наемников вместо сбежавших в родные джунгли диких охотников за головами.
– Куда мы теперь, сэр? – спросил Веерховен, механически отвечая на приветствие часового у входа.
– В лазарет, – полковник широким шагом двинулся через плац.
Лазарет представлял собой такой же приземистый, собранный из деревянных щитов барак, как и остальные строения базы. Если не считать дома, построенного здесь, на макушке острова, еще до прихода на Козий Танец сторонников Вулбари.
У входа в лазарет полковник остановился и некоторое время наблюдал, как шагах в сорока коренастый чернокожий сержант муштрует два десятка солдат. Веерховен, который три недели провозился с аппаратурой и не знал никого из гарнизона, кроме четверых парней его собственной команды, с интересом присматривался к точным движениям сержанта.
– Неплохо, а? – с удовольствием проговорил полковник.
– Вы имеете в виду сержанта, сэр? – спросил Рихард.
– Нет. Сержант – мой парень. Я знаю, на что он способен! Я имею в виду этих. Они уже немного похожи на солдат. А, лейтенант?
– Я не видел их в деле, сэр.
Полковник взглянул с любопытством на своего подчиненного:
– Вас, лейтенант, я тоже не видел в деле.
– Разве, сэр? – усмехнулся Веерховен. – Может быть, у нас проблемы с системами обнаружения?
– Да, верно. Раунд – за вами! – И, подмигнув Веерховену, толкнул дверь лазарета.
Этот молодой заносчивый немец нравился Рейману. Но ему не нравилось, что Рихард Веерховен совершенно равнодушно отнесся к смерти своего соотечественника.
Войдя, Рейман снял с головы легкий пробковый шлем, делавший его немного похожим на плантатора с картинки девятнадцатого века, и положил его на белый, с пластиковым покрытием стол.
– Как дела, Матиуш? – спросил он у врача, невысокого, быстрого в движениях мужчины откуда‑то из славянской части Европы.
Веерховену Матиуш больше напоминал отставного боксера‑легковеса, чем доктора. Но Матиуш тоже был человеком Реймана, а значит, дело свое знал блестяще. Кроме того, видно было, что врач и полковник знакомы не первый год. И он, Рихард Веерховен, чувствовал себя в их компании чужаком.
Одетый в белый халат помощник доктора при появлении полковника оторвался от окуляра микроскопа и собрался встать. Но начальник не дал санитару подняться, положив руку ему на плечо.
– Если ты имеешь в виду старину Курта – дела неважные! – сказал доктор.
У него был очень высокий голос. «Писклявый», – мысленно окрестил его Рихард.
– Я сделал вскрытие, – продолжал врач. – Смерть наступила вследствие остановки сердца.
Левая бровь полковника поползла вверх.
– Совершенно определенно! – сердито сказал доктор. – Коронарный…
– Избавь меня, Матиуш! – Полковник поднял руку. – Если ты говоришь, что у Быка‑Штабба оказался дрянной мотор, значит, так и есть.
– Я этого не говорил, – возразил врач. – Картина такова, что поначалу, из косвенных данных, я склонен был думать, что он умер от шока. Но теперь склоняюсь к тому, что это был шок на фоне полного истощения. Анализ крови показывает…
– Избавь меня, Матиуш! – еще раз повторил полковник. – Только выводы.
– Он перенапрягся, – лаконично произнес врач.
– Вот как? А что у него с половым членом?
– Ничего.
– Черт! Но он же был весь в крови!
– Это не кровь Курта.
– То есть?
– Это не его кровь, Ленарт. Вернее, в основном не его кровь.
– В основном – это как понимать?
– Незначительный разрыв уздечки. Такое бывает.
– Но, – задумчиво проговорил полковник, – если это не кровь Курта, то это кровь кого‑то другого.
– Блестящий анализ ситуации! – Доктор улыбнулся.
– И чья же она?
– Человеческая, насколько я могу судить, – Матиуш осклабился. – Есть кое‑какие вопросы, но у меня здесь не исследовательский центр.
– Женщин на острове нет, – изрек полковник.
Доктор открыл рот, чтобы что‑то сказать, но полковник не обратил на это внимания.
– Выходит, Бык‑Штабб засандалил кому‑то из этих парней, – сделал вывод полковник. – И надорвался. Собачье дерьмо! Раньше за ним такого не замечалось! А потом этот засранец бросил своего капитана… – Рейман сжал челюсти с такой силой, что на щеках его надулись желваки. – Я найду мерзавца! – пообещал он. – Найду и…
– Ленарт! – Фальцет доктора резанул по ушам Веерховена. – Вынужден тебя огорчить. Нет нужды проверять солдатские задницы. Это была женщина. Или, что вернее, – девушка. Так что старина Курт неплохо провел последние минуты своей жизни. И умер в полном кайфе, можешь мне поверить!
– Откуда на острове девушка, черт возьми? – изумился Рейман.
– Тебе лучше знать, Ленарт.
Полковник повернулся к Рихарду.
– Лейтенант! – жестко бросил он. – Откуда на острове девушка?
Веерховен спокойно выдержал буравящий взгляд начальника.
– Ни одно судно не подходило к острову, сэр! – сказал он. – Ни одно чужое судно! Даже если кто‑то ухитрился бы незаметно высадиться ночью, то утром его непременно бы засекли. Я сам просматриваю записи, сэр!
– А днем? – перебил Рейман.
– Днем то же, сэр. А акваланг засекли бы металлодетекторы. Может быть, девушка уже была здесь, когда мы прибыли на остров? Кстати, сам Штабб говорил: здесь есть несколько пещер… Я собирался заняться ими через пару недель. Это удобное место, чтобы оборудовать запасные позиции!
– Матиуш, старина, – полковник повернулся к доктору. – Ты уверен? Насчет девушки?
– Абсолютно. Я шесть лет работал криминальным экспертом, Ленарт.
– Есть еще какие‑нибудь повреждения?
– Несколько царапин на спине!
– Ногти?
– Нет. Колючки. Ищи девушку, Ленарт! Она расскажет тебе, как Бык‑Штабб провел последние минуты.
– Что еще можешь выяснить ты?
– Здесь – ничего. Можно отправить тело на материк. Можно подготовить срезы тканей…
«Кто бы она ни была, – подумал Рихард, – мне жаль ее, бедняжку. Эта скотина Штабб изнасиловал ее, а потом еще и загнулся, подлец!»
Веерховен представил себе юную девушку, извивающуюся под тушей мертвого капитана, и содрогнулся. У лейтенанта было живое воображение. И в некоторых вопросах он был весьма чувствителен.
– Какие мысли, лейтенант?
– Что? – Вопрос застал Веерховена врасплох.
– Что вы об этом думаете? – Рейман испытующе глядел на него.
«Наверняка у старика уже есть что‑то на уме!» – подумал Веерховен.
– Вашему следопыту‑зулусу можно доверять? – спросил он.
– М'Батту? Да!
– Вспомните, он ведь не обнаружил на месте происшествия никаких следов. Если не считать ботинок самого Штабба.
– Здесь нет змей, – сказал полковник. – Если девушка идет купаться босиком… много ли останется следов?
«Он принял версию о девушке», – подумал Веерховен.
– Если откинуть в сторону предположение, что Штабб совокупился с одной из здешних неуловимых антилоп, – сказал Веерховен, – есть лишь одно место, где можно скрыть девушку от наших глаз! И лишь один человек, который может это сделать. И я думаю, что если пойти к этому человеку и все выяснить…
– Нет! – отрезал полковник.
– Почему нет, сэр? Позвольте узнать?
– Потому, лейтенант, что я всегда неплохо относился к старине Курту. И хочу, чтобы его похоронили по‑человечески. Надругательство над телом офицера, белого офицера, лейтенант, может дурно повлиять на моих солдат!
– Вот это точно! – поддержал доктор.
– Не понимаю вас, сэр.
– Как ты думаешь, какова будет реакция нашего работодателя, узнай он, что Штабб изнасиловал его подружку? Будущую подружку, если верить словам дока. Пока сама она молчит, мы тоже будем молчать!
– Не уверен, что имело место насилие, – пробормотал врач.
Но его не услышали.
– Так, – заключил полковник. – Мы не будем тревожить господина Еджава Вулбари непроверенными предположениями.
– Что же ему сказать?
– А вот это – моя забота, лейтенант. Матиуш! Ты тоже меня понял, верно?
– Да, Ленарт.
– Разрешите идти, сэр? – спросил Веерховен.
– Минуту, лейтенант!
Рейман подошел к Рихарду, приблизил почти вплотную свое длинное лицо.
– Штабб мертв, лейтенант, – сказал он. – Он был моим старым другом, но это для вас не так важно! А важно то, что теперь вы – единственный офицер, которому я могу полностью доверять.
– А капитан Мубарик, сэр?
– Мубарик – человек Вулбари. А вы – мой. И я надеюсь на вас, лейтенант!
– Я не подведу вас, сэр! – сухо ответил Beepxoвен. – Это всё, сэр?
– Да, – со скрытым неудовольствием произнес Рейман, отодвигаясь. – Да. Можете идти.
Веерховен козырнул и покинул лазарет.
За истекшие полчаса снаружи стало еще жарче. Больше всего Рихарду хотелось спуститься вниз к морю и выкупаться. Он отчетливо представил себе шелковую серебрящуюся поверхность океана, прохладную воду, обнимающую тело… Но никто, кроме патрулей, не имеет права покидать территорию базы. Это приказ полковника. Возможно, лейтенанта Веерховена он и не касается, но как отнесется Рейман к тому, что его офицер, вместо того чтобы заниматься делом, отправился купаться? А работы у Рихарда – непочатый край. Кому, как не ему самому, об этом знать!
Лейтенант вздохнул и зашагал мимо второго солдатского барака к своему домику. Сбоку от казармы трое поваров под навесом из пальмовых листьев жарили на открытом огне мясо. Рядом, в полностью автоматизированном армейском котле, варился суп. Веерховена позабавило сочетание этих двух способов приготовления пищи. Первому было по меньшей мере десять тысяч лет. Второму – чуть больше десятилетия.
– Хорошие финики, лейтенант! – Один из поваров стоял рядом и протягивал Веерховену кулек, свернутый из листа дынного дерева.
– Спасибо!
Сплевывая на землю косточки, Веерховен обогнул элегантное бунгало, стеклянная стена которого так и сияла на солнце, ответил на приветствие часового, истекающего потом у двери резиденции Вулбари, и подошел к собственному домику.
Построенный из таких же сборных конструкций, как и все остальное в лагере, трехкомнатный домик Веерховена выглядел все же приятнее, чем солдатская казарма. Он смотрелся бы еще лучше, если бы не ядовито‑зеленый цвет деревянных стен и крыши. Но главной частью дома было не то, что располагалось над землей.
Войдя, Рихард пересек первую комнату и по узкому коридору прошел в крохотное помещение без окон. Наклонившись, он откинул крышку люка. Под ней была стальная плита с тусклым красным глазком в углу. Веерховен прижал к опознавателю большой палец, и плита с негромким жужжанием отползла в сторону, открыв винтовую лестницу, огибающую железный столб.
Стальная плита встала на место раньше, чем нога Веерховена коснулась последней ступеньки. И сразу же скрытая пружина вернула на место деревянную крышку люка. Это были естественные меры предосторожности: здесь, под зеленым домиком, размещался Контрольный Центр Управления всеми системами слежения и огня на острове.
Чернокожий охранник, вскочивший на ноги, едва сдвинулась стальная плита наверху, коснулся пальцем края каски и опустился на стул.
– Здравствуйте, лейтенант! – Один из операторов Веерховена, М'Танна, одарил начальника сверкающей улыбкой. Второго оператора не было: с двумя специалистами он устанавливал еще одну телекамеру на западном берегу острова.
– Привет!
Веерховен опустился в собственное кресло и ввел код. Один большой и три малых экрана могли дать «картинку» с любой из ста тридцати шести камер явного наблюдения и шестнадцати, допуск к которым открывался специальным паролем. Кроме того, со своего пульта он мог активизировать любую из огневых точек: от пулеметов на периметре базы до самонаводящихся ракет «поверхность» – «воздух» и «поверхность» – «поверхность», размещенных в шахтах по всему периметру острова.
Информация с камер открытого наблюдения поступала на шестнадцать дисплеев дежурного оператора. Каждую минуту изображения автоматически менялись. Вся информация записывалась и хранилась в течение шести дней. На седьмой девяносто шесть процентов ее уничтожались, если не поступало отменяющей команды.
К сегодняшнему вечеру, когда будут закончены работы на западном берегу острова, система войдет в автоматический режим слежения. То есть любое судно или самолет, оказавшиеся ближе чем в полумиле от острова и при этом ниже чем в тысяче футов над уровнем моря, будут уничтожены, если на них не установлен кодовый передатчик. Или если команда на уничтожение не будет отменена отсюда, из КЦ.
Веерховен вывел на дисплей «общее наблюдение» и «полет бабочки». Выяснив, что в пределах мили от острова нет ни одного судна с работающим двигателем, Рихард ввел данные проверочного теста. Через три минуты вторая из выпущенных ракет поразила условную цель – приближающийся «крейсер». Первая была уничтожена в соответствии с параметрами, заданными самим Веерховеном. Всё это была виртуальная «игрушка». Но «игрушка», полезная и для оператора, и для компьютера. То же произойдет и с настоящим крейсером, если он подойдет к Козьему Танцу.
Стоимость установленного на острове оборудования превышала триста миллионов долларов. Немалая сумма. Но и не слишком большая, если сравнить, например, со стоимостью стратегического бомбардировщика. И совсем незначительная, если сопоставить с предполагаемой стоимостью нефтеносных пластов, хозяином которых станет Вулбари, сменив титул шейха на должность Господина Президента. Что ж, и те восемь с половиной тысяч долларов, что переводятся ежемесячно на его, Веерховена, банковский счет, станут только каплей в денежном потоке, который устремится туда при благоприятном обороте событий. Да здравствует Президент Вулбари!
Рихард покосился на охранника – тот глядел в потолок – и ввел дополнительный пароль, открывающий доступ к скрытым телекамерам в резиденции шейха.
Господин Еджав Вулбари, именуемый последователями Шейх, а особо приближенными – «ата», недовольно разглядывал толстенького пожилого негра с тремя шрамами на лбу. Такими же, как у него самого…

* * *

– Не будь ты моим родственником, – сердито заявил Вулбари, – я лишил бы тебя никчемной жизни!
– Но, ата, в чем моя вина? – обиженно возразил толстяк. – Я убедил белого подождать три дня! Я сразу связался с Али! Если Али не сумел сделать всё, как надо, – это его горе!
– Али не виноват, – холодно уронил Вулбари. – Это твоя вина. Ты обязан был выяснить, кто этот мальчишка!
– Я выяснял! – воскликнул толстяк. – Я позвонил в «Хайатт»! Мальчишка зарегистрировался под фамилей Саянов. Откуда мне было знать, что он – сын самого Тенгу Заяна?
«Если он узнает, что я знал, – мне конец!» – мелькнула паническая мысль в голове перепуганного чиновника.
– Полный идиот! – сказал Вулбари, обращаясь к своему секретарю Раххаму, сидящему с непроницаемым выражением лица.
– Отрезать ему уши? – деловито предложил секретарь.
Толстяк посерел, щеки его затряслись.
– Стоило бы, – кивнул Вулбари. – Имея в руках сына Тенгу Заяна, я бы многое смог. Всё приходится делать самому. Даже мой умник братец – и тот страдает галлюцинациями. Подумать только: принять сынка русского богатея за киллера!
И вновь обратил свое внимание на Буруме:
– Из‑за таких, как ты, я сижу здесь, а не в президентском дворце!
– Но у нас есть его девка! – воскликнул окончательно перетрусивший Куто Буруме.
– Девка? – Вулбари расхохотался.
Даже тонкие не по‑африкански губы Раххама растянулись в усмешке.
– У тебя есть дочь? – спросил Вулбари.
– У меня трое сыновей. – В голосе Буруме осторожность смешалась с гордостью.
– Сколько ты дашь за жену старшего из них?
– Сколько? – Толстяк насторожился, чувствуя подвох. – Много! – сказал он, подумав. – Полтысячи дам! Эта женщина хороша!
– А сколько ты дал бы за девку своего сына? – спросил Вулбари.
До чиновника наконец дошло.
– И все‑таки она небесполезна, – сказал Раххам, и Буруме бросил на него признательный взгляд.
– Может, молодой Саянов захочет получить ее обратно и это даст нам возможность его схватить? Ата, я бы посоветовался с полковником. Белый лучше поймет белого.
– У полковника довольно дел! – отрезал Вулбари. – Ты! – он снова обернулся к чиновнику. – Возвратишься в столицу. Ты выйдешь на связь с сопляком…
– Он меня выдаст! – жалобно воскликнул Буруме.
– Тем хуже для тебя! Ты вступишь в контакт с молодым Саяновым! Ты убедишь его, что он может получить обратно свою девчонку. За деньги.
– Выкуп не должен быть большим, – вмешался Раххам. – Так, чтобы сыну не пришлось просить денег у отца.
– Я узнаю, сколько у него на счету! – заверил Буруме.
– Только будь порасторопней! – продолжал Вулбари. – Потом дашь знать Али. Он его схватит при первой же возможности и доставит сюда. Почему вы не выкрали его из больницы?
– Но его палату сторожил помощник шефа полиции! – жалобно проскулил Буруме.
– Вот видишь, – сказал Вулбари. – Шефу полиции известно, кто такой этот парень. А тебе – нет. Воистину я должен выпустить тебе кровь. Ты ее позоришь!
– О нет, ата! – воскликнул Буруме с жаром. Он перепугался не на шутку. – Я вернусь! И я буду полезен, вот увидишь!..

* * *

Из всего этого разговора Веерховен не понял ни слова. Черные говорили на своем языке. Рихард заскучал и переключился на другую камеру…
И тут ему стало намного интереснее.
Девушка сидела на кровати, подобрав под себя ноги.
Лицо ее было мрачным. Рихард увеличил изображение.
Да, девчушка в депрессии. Неудивительно, если вспомнить то, что проделал с ней Бык‑Штабб.
«Но, крошка, – подумал он. – Нельзя же так вот сидеть, тупо глядя перед собой! Ты должна взять себя в руки! Встать, прогуляться…»
Словно бы уловив его мысли, девушка вялым движением поднялась на ноги и подошла к окну. Фигурка у нее была изумительная! Короткий халат из алого шелка не скрывал ни одного изгиба, ни одной выпуклости.
А вот насчет прогуляться…
Окно было защищено изнутри стальной решеткой. Раньше ее, вроде, не было. Или – была?
«Вулбари боится, как бы птичка не улетела, – подумал Рихард. – Или – как бы к ней кто‑нибудь не прилетел! Приглядывать бы ему за ней получше…»
Тут лейтенанта уколола зависть. Если старый черный козел завел себе красотку, то почему он, Рихард, должен обходиться без женщины?
Девушка стояла у окна, держась руками за стальные прутья.
«Что она там разглядывает?» – подумал Веерховен с досадой.
Он знал, что окно выходит прямо на бетонную стену ограждения. И был не против еще раз взглянуть на личико девушки.
Лейтенант стащил с головы визор и связался с караульной.
– Найди мне полковника! – приказал он дежурному.
Спустя несколько минут худое, обожженное солнцем лицо Реймана возникло на экране. Однако сам полковник видеть его не мог.
– Сэр, – вежливо произнес Веерховен, – вас не затруднит спуститься в КЦ?
– Что‑нибудь случилось?
– Да, сэр. Можно сказать и так.
– Я иду. – Лицо пропало.
Веерховен снова надел визор. Девушка стояла у окна. Плечи у нее дрожали…
«Плачет? – подумал с жалостью Рихард. – Черт возьми! Вулбари должен был вызвать к ней доктора!»
Но тут лейтенант сообразил, что Вулбари, скорее всего, ни о чем не знает.
Спина у малышки была очень несчастная. А ноги – очень красивые. Веерховен мог бы рассмотреть их подробнее: у него был еще двадцатикратный запас увеличения. Но он счел недостойным разглядывать исподтишка ноги девушки, с которой произошло этакое несчастье.
С его стороны это был поступок. Малышка была первой девушкой, которую Рихард видел за последние три недели.
Зуммер оповестил, что открывается люк. Рейман.
– Ну? – пробасил полковник. – Что стряслось?
Вместо ответа Веерховен протянул ему визор.
Полковник разглядывал девушку минуты три, потом вернул визор лейтенанту. Поймав весьма заинтересованный взгляд оператора М'Танны, Рейман ответил тому таким ледяным взглядом, что у бедняги пропала охота прислушиваться к разговору офицеров. Он тут же развернул свое кресло к экранам.
– И как? – поинтересовался Рихард.
Рейман окинул подчиненного долгим оценивающим взглядом, выдержал паузу и только после этого произнес по‑немецки:
– Все, что делает работодатель, касается только самого работодателя!
– Но, сэр, – осторожно возразил Веерховен. – Если имеет место нарушение закона…
– Да? – Полковник усмехнулся. – Остров является частью страны, чьим законным, как мы полагаем, лидером является наш наниматель!
– Но…
– Лейтенант, – произнес Рейман тем негромким голосом, который, как уже знал Рихард, свидетельствовал: полковник начинает сердиться, – вы подписали контракт. И вы выполняете его условия, если хотите остаться в живых. Это ваш второй контракт, не так ли?
Рихард кивнул.
– Капитан Штабб дал вам превосходную рекомендацию.
Вот это уже было новостью для Веерховена.
– Поэтому, – продолжал полковник, – вы здесь, лейтенант.
– Если я понял вас правильно, сэр, мне следует снять наблюдение с данного объекта? – произнес Веерховен.
– Нет, – Рейман усмехнулся. – Мы обязаны обеспечить наилучшую охрану. А для этого должны иметь полную информацию. Но не разглашать ее… И держать под контролем собственные эмоции!
– Да, сэр! – отчеканил Веерховен.
Полковник наклонился и прошептал ему на ухо:
– Не отчаивайтесь, лейтенант. Я сегодня же поговорю с боссом. Я буду настаивать, чтобы на остров завезли несколько женщин. Мой опыт, – он отодвинулся и прищелкнул языком, – говорит, что их отсутствие отрицательно сказывается на боевых качествах солдат!
– Да, сэр!
Веерховен ничем не показал, что ему неприятен этот тон полковника.
В этот момент компьютер сообщил, что в пределах контролируемой зоны появилось судно с работающим двигателем. Тут же было опознано и само судно: один из двух катеров, пришвартованных в восточном заливе.
Веерховен подключил большой экран и вывел на него изображение причала.
Группа людей из окружения Вулбари поднималась на катер. Среди них лейтенант разглядел того толстяка, которому Шейх устроил разнос.
– Кто это? – спросил он, указывая стрелкой на Буруме.
– Не знаю, – равнодушно ответил Рейман. – Кстати, босс пригласил меня к обеду. Вы присоединитесь, лейтенант?
Веерховен с удовольствием ответил бы отказом. Но понимал, что этого делать нельзя.
– Когда? – спросил он.
– Через… час двадцать! – ответил Рейман, взглянув на экранные часы. И шагнул к лестнице.
Охранник поспешно вскочил и вытянулся. Рейман не удостоил его вниманием. Открылся и закрылся люк.
Полковник прошел по коридору прямо у них над головами, но звук его шагов не потревожил тишину бункера. КЦ был полностью изолирован от внешних звуков. Даже воздух, подававшийся сюда, проходил через систему очистителей. КЦ, вмурованный в гранитную скалу на два десятка метров, был практически неуязвим. Разрушить его можно было разве что ядерным зарядом.
Веерховен надел на голову визор и обнаружил: девушка все еще стоит у окна. Но больше не плачет.

* * *

Манеры Еджава Вулбари были так же безукоризненны, как и его английский. Сквозь открытые окна в гостиную проникал уже начавший остывать воздух. Пахло морем, сухой землей и мокрой травой: лужайку перед домом недавно полили из шланга.
Как истинный мусульманин Вулбари вину и коньяку предпочитал виски. А Рихард наслаждался прекрасным мозельским, пытаясь сообразить, угадал черный «ата» его вкусы или вычитал о них в досье.
Прошло почти тридцать минут с начала обеда, когда Вулбари задал, наконец, вопрос, которого ждали Рейман и его лейтенант:
– Ваш офицер, полковник… Я слышал, он убит?
– Убит? – Рейман поднял брови. – Кто вам сказал?
– Раххам, – Вулбари повернулся к секретарю. – Кто нам сказал, что капитан Штабб – убит?
– Я сам видел тело, ата.
– И с чего вы взяли, что капитан убит? – с нескрываемой неприязнью произнес полковник.
– Это очевидно! – холодно ответил секретарь Вулбари.
– А вот доктор другого мнения! – с сарказмом уронил Рейман.
– Да, полковник? – с подчеркнутой вежливостью проговорил Раххам.
– Он полагает, что смерть наступила в результате сердечного приступа.
– Я видел труп, полковник!
– Рад за вас! Доктор также считает, что кроме нескольких царапин, повреждений на теле нет! Что же до всего остального, то я продолжаю расследование.
– На нем действительно нет повреждений? – спросил Вулбари. – Раххам?
Секретарь пожал плечами.
– Лейтенант может подтвердить мои слова, – сказал Рейман.
– Да, сэр! – кивнул Рихард. – У вас прекрасная кухня! И замечательное вино!
Вулбари вежливо улыбнулся.
– Так или иначе, у нас возникают проблемы, – сказал Рейман. – Мне нужен другой офицер.
– У вас есть офицеры! Мубарик и он, – Вулбари показал взглядом на Веерховена.
– Лейтенант занят собственной работой. Здесь, на острове, и с тем количеством солдат, которое сейчас под моим началом, я, разумеется, управлюсь. Но если придется расширить зону действий, как мы планируем…
– В этом случае я найму вам столько офицеров, полковник, сколько вы сочтете нужным! – важно произнес Вулбари.
Веерховен разглядывал Раххама. Они были примерно одного возраста. И африканец был таким же типичным представителем своего народа, как Рихард – своего. Так полагал сам Веерховен. Если бы он лучше разбирался в антропологии, то заметил бы в секретаре Вулбари примесь арабской крови. Скользнув глазами по противоположной стене, он обнаружил в дюйме над верхним краем окна крохотный «глазок» телекамеры. Интересно, знает ли о нем Еджав Вулбари? Вполне возможно, что нет. Оборудование Веерховена было установлено до того, как Шейх переселился на Козий Танец.

Глава вторая
Огневые контакты в африканском лесу

Рихарда разбудил зуммер. Прежде чем взять трубку телефона, лейтенант взглянул на часы. 01.37. Он спал чуть больше двух часов.
– Да! – сказал он хриплым спросонья голосом.
– Лейтенант! – услышал Веерховен голос оператора. – В секторе двадцать три – движущийся объект!
– Заблокируйте систему уничтожения, – распорядился лейтенант. – Я сейчас спущусь.
Встав с постели, он быстро оделся, ополоснул лицо и в 01.42 уже садился в свое кресло в КЦ.
Система поражения была отключена, но, переведя изображение на собственный дисплей, Веерховен убедился, что в этой предосторожности не было нужды. Объект не имел двигателя и не представлял собой значительной массы металла. Компьютер не смог идентифицировать его, но сам Веерховен сделал это без труда, как только объект оказался в пределах дальности приборов ноктовидения. Рыбачья лодка, маленький парусник, двигающийся к западному побережью острова.
Выдвинув ящик стола, Рихард вытряхнул на ладонь розовую капсулу и отправил в рот. Через минуту в голове прояснилось.
Сначала лейтенант решил, что парусник движется наугад, не предполагая, что впереди – земля: на западной стороне Козьего Танца определенно не было никаких огней. Но потом Веерховен сообразил, что сейчас – полнолуние. Значит, конический силуэт острова должен быть отчетливо виден на фоне более светлого неба. Лейтенант перешел на инфракрасный диапазон и обнаружил, что команда парусника состоит из трех человек. Рыбаки?
Что‑то было не так. Что?
«Огни, – сообразил Рихард. – Парусная лодка идет к острову, не зажигая огней. Подозрительно. Уничтожить?»
Рука Веерховена повисла над клавиатурой. Одно прикосновение – и от лодки останется груда щепок. А от трех людей и вовсе ничего не останется…
Человек, который стоял на носу лодки, то и дело наклонялся.
«Промеряет глубину», – догадался лейтенант.
Парусник двигался медленно, время от времени меняя галс.
Веерховен вывел на экран общие данные: скорость, отсчет времени, предположительное время нахождения в зоне поражения…
Второй человек на носу лодки стоял неподвижно. В руках он держал длинный предмет. Оружие?
Веерховен нажал клавишу…

* * *

– Глубина – восемнадцать футов! – сообщил Тенгиз, который сидел на корточках рядом со стоящим, расставив ноги, Таррарафе.
Африканец, сжимая в руках ружье, вглядывался в темную поверхность океана. Зрение у чернокожего было как у кошки.
Остров, черная громада без единого проблеска, медленно вырастал, заслоняя звездный ковер неба.
– Влево! – скомандовал Таррарафе, углядевший впереди светлую полоску рифов.
Несмотря на легкий бриз, океан был гладким, как стекло.
Полная луна висела прямо у них над головами. Чудесная ночь. Светлая, тихая. Идеальная ночь для того, чтобы пристать к неизвестному острову. Если только на берегу их никто не ждет. Что ж, даже в лунную ночь не всякий глаз обнаружит парусник, бесшумно скользящий по воде. Мысленно Жилов похвалил предусмотрительность Таррарафе.
– Глубина – двадцать!
– Еще влево! – произнес масаи.
Запах океана смешивался с запахом рыбы, пропитавшим их лодку. Слабый шум прибоя могли уловить только чуткие уши африканца.
«Таким ходом мы подойдем к острову минут через тридцать», – подумал Тенгиз.
Будь сейчас день, можно было бы обойти остров и подыскать наиболее подходящее место для высадки. Ночью даже Таррарафе это не удастся.
– Глубина – двадцать один фут!
Ноздри охотника‑масаи осторожно втягивали воздух. Он пытался учуять дым или еще что‑нибудь подозрительное. Но учитывая, что ветер дул с моря, вряд ли это удастся. На чернокожем не было ничего, кроме набедренной повязки да пояса с ножом и боеприпасами в водонепроницаемой упаковке. До острова, скорее всего, придется добираться вплавь. Непросто, учитывая вес его ружья. Интересно, много ли в здешних водах акул?
– Еще влево! – произнес Таррарафе. Кажется, полоса рифов кончается? Да, верно!
– Двадцать три фута! – сообщил Тенгиз.
– Правее! Прямо к берегу! – распорядился Таррарафе.
Тенгиз услышал, как за его спиной хлопнул парус.
Теперь нос лодки глядел прямо на Козий Танец…
– Двадцать футов…

* * *

Веерховен нажал клавишу, и в спальне полковника раздался звонок.
– Да!
Рейман отозвался так быстро, словно уже держал руку на трубке.
– У нас гости, сэр! – сказал Рихард.
– Кто?
– Рыбачья лодка.
Сжато и точно он описал ситуацию.
– Прикажете уничтожить, сэр?
– Нет. Наблюдайте. Я сейчас спущусь.
Полковник положил трубку и снова снял ее:
– Господин Вулбари, прошу прощения за поздний звонок…
– Я не сплю. Что случилось, полковник?
– К острову приближается лодка. Какие будут распоряжения?
– Задержать, – коротко ответил кандидат в президенты и отключился.

* * *

– Это они, – сказал Еджав Вулбари Раххаму.
– Да, ата. Наверняка. Вы не предупредили полковника. Почему?
– Пусть поработает вслепую. Посмотрим, как он управится.

* * *

– Они достигнут берега минут через двадцать, – сказал Веерховен.
Рейман не ответил. Он изучал парусник.
– Через пятнадцать минут лодка выйдет из зоны поражения, – предупредил лейтенант.
– Здесь им к берегу не подойти, – сказал полковник. – Они сядут на камни. Или будут добираться вплавь. Лейтенант, свяжите меня с караульной!
– Да, сэр!
– Бичим, это ты? Направь группу из десяти человек в сектор двадцать четыре. Юго‑западное побережье. Приближается парусная лодка. Экипаж – три человека. Вероятно, вооружены. Взять живыми. Пойдет отделение капрала Наками. Вопросы, сержант?.. Исполняйте! – И полковник отключился.
Парусник обогнул цепь скал и теперь двигался прямо к берегу.
– Сэр?
Уловив сомнение в голосе Веерховена, полковник оторвался от экрана.
– Что вас смущает, лейтенант?
– Сэр! Все наши системы огня ориентированы на объекты вне территории острова.
– Мне это известно. Группа из десяти человек – более чем достаточно, чтобы захватить троих. Даже если это не просто рыбаки.
– Да, сэр! Джим, – спросил Веерховен оператора. – Как в других секторах?
– Ничего, сэр!
На третьем дисплее вспыхнуло предупреждение: открыты ворота. И сразу же – изображение выходящей группы.
– Они пошли, сэр!
– Вижу, – буркнул Рейман. – У них пятнадцать минут.

* * *

– Восемь футов! – сообщил Таррарафе.
– Зарифить парус! – приказал Жилов.
Тенгиз бросился к мачте. На то, чтобы убрать парус, ему потребовалось чуть больше минуты.
– Десять футов! – раздался голос Таррарафе. И сразу: – Семь футов!
Тенгиз взглянул на остров: до берега оставалось не меньше кабельтова.
– Якорь! – скомандовал Жилов.

* * *

– Соседний глаз! – приказал Рейман.
Веерховен вывел изображение на второй монитор.
Теперь им хорошо была видна группа солдат, укрывшихся за камнями. Отделение капрала Наками. Они подошли вовремя.
– На лодке бросили якорь, – сказал Веерховен. – Вероятно, будут добираться до берега вплавь. Интересно, кто они.
– Полагаю, через часок мы это выясним.
В голосе полковника чувствовалось удовлетворение.

* * *

– Ты хорошо плаваешь, сынок? – спросил Жилов.
– Как акула. Что мне взять?
– Об акулах – не надо, – усмехнулся Жилов. – И брать ничего не надо. Если нас ждут, мы с Таррой сами управимся. Береги голову и будь ближе к нашему другу!
Африканец бесшумно соскользнул в воду и поплыл, держа ружье в поднятой левой руке…
– Давай, сынок! – поторопил Жилов, и Тенгиз, перевалившись через борт, окунулся в теплую, как суп, воду.
Ему не составило труда догнать Таррарафе и плыть рядом с ним. Минут через пять он коснулся ногами песка и выбрался на берег, опередив африканца.
Он – на Козьем Танце!
Тенгиз замер. Плеск прибоя, тихий шелест листьев… И ни с чем не сравнимое ощущение дикого первозданного мира.
Ему вдруг жутко захотелось, чтобы Лора оказалась рядом. Она как никто умела чувствовать единство природы. Так странно ему обнаружить такое у московской тусовочной девчонки… И это так его зацепило, когда…
Сзади зашуршал песок. Таррарафе.
Опомнившись, Тенгиз устремился вперед.
Несколько шагов отделяло молодого человека от линии камней, обозначавших высшую точку прилива. Он подбежал к ним, перебрался через валун, вскарабкался на второй и легко спрыгнул на песок. Тень уходящего вверх берега упала на него. И одновременно рядом раздался резкий металлический звук и жесткий голос скомандовал на ломаном английском:
– Стоять! Бросать оружие!
Что‑то твердое больно уперлось в голую спину Тенгиза. Он застыл. Позади раздался стук упавшего на песок тяжелого предмета. Ружье Таррарафе.
Через несколько секунд они стояли в окружении полудюжины солдат, освещенные яркими лучами фонарей. Тенгиза не обыскивали – на нем ничего не было, кроме плавок. У Таррарафе отняли пояс.
Тенгиз успел разглядеть, что все солдаты – чернокожие и вооружены автоматами. Вид у тех, кто их захватил, был довольно воинственный.
– Ведите себя тихо, – заявил один из солдат, видимо старший. – Останетесь в живых! Вперед!
Тенгиз быстро оглянулся, за что получил тычок прикладом в спину. Но молодой человек узнал то, что хотел узнать: Жилова с ними не было!

* * *

– Раздолбаи! – прорычал полковник. – Они проворонили третьего!
На экране монитора они отлично видели, как один из гостей отделился от двух других, нырнул в воду – и вынырнул двадцатью метрами левее. Он не мог видеть, как захватили остальных: мешали камни. Но зато наверняка всё слышал. Если только не был глухим.
Судя по тому, как осторожно этот третий передвигался по берегу, полковник и Веерховен поняли: рассчитывать на его глухоту не приходится.
Рейман схватился за рацию и попытался вызвать старшего группы.
– Мы экранированы, сэр, – заметил Веерховен и переключился на радиостанцию компьютера. Но ответил ему не капрал Наками, а сержант Бичим.
– Да, сэр?
– Почему… – зарычал Рейман, но тут же опомнился. – Сержант! Возьми еще десять парней и двигай на побережье! Сам! Болван Наками упустил одного! Будь начеку, сержант!
– Да, сэр! – последовал лаконичный ответ.
– Он сделает, – удовлетворенно произнес полковник, откинувшись на спинку кресла.
Именно в этот момент солдаты, захватившие Тенгиза и Таррарафе, вошли в лес.

* * *

Жилов убедился, что оба якоря надежно зацепились за грунт, и соскользнул в воду. Оружия он брать не стал. Только нож. Зато это был «счастливый нож». Много лет назад его подарил Даниле прадед Тенгиза. Подарил после того, как с помощью этого ножа избавил старшего лейтенанта Жилова от чести стать главным блюдом на туземной трапезе. Жилову было, конечно, приятно, что черные воины отдают дань его храбрости, но он надеялся на совсем другое будущее. Без полковника Саянова, Белого Дьявола, это другое будущее так и не наступило бы.
Шагах в тридцати Жилов слышал негромкий плеск: Тенгиз и Таррарафе плывут медленно, не так уж трудно будет догнать их. Жилов заскользил по воде. Зеленые искорки вспыхивали там, где руки Жилова раздвигали воду.
Но не успел Жилов проплыть и тридцати метров, как струя воды, ударившая снизу, слегка приподняла его над водой. Он погрузил лицо в воду и увидел нечто большое и темное, обрамленное зеленоватым мерцанием потревоженных микроорганизмов, быстро исчезающее в глубине. Данила не стал вникать, кто это был. Вынырнув, он прислушался. Масаи и Тенгизу потребуется еще минута‑полторы, чтобы достигнуть безопасной линии камней. Нащупав рукоять ножа, он проверил, легко ли тот выходит из ножен. Против акулы – слабое оружие, но у его друзей не было и этого. Данила должен отвлечь хищницу. Если она не ушла. Нет, Жилов чувствовал: акула кружит где‑то поблизости. Конечно, у человека нет боковой линии рыб, реагирующей на колебания воды, но и человеческая кожа обладает определенной чувствительностью. Особенно если море спокойно. Самым эффективным было бы оцарапать ножом руку. Вкус крови наверняка привлечет хищницу. Но в этом случае акула может решиться на нападение, а это Жилову вовсе не улыбалось. И он применил другой прием: быстро заработал ногами. Беспорядочные резкие движения, напоминающие, как он слышал, движения раненой рыбы, тоже должны заинтересовать хищницу.
И они действительно ее заинтересовали. Жилов увидел белое пятнышко пены, стремительно несущееся к нему. Острый плавник рассекал водную поверхность!
Жилов нырнул. Под водой, ночью, без маски было почти ничего не видно, но все‑таки Жилов ухитрился разглядеть несущееся на него существо. Взмахнув кинжалом, он попытался полоснуть хищницу. Но акула ловко обогнула человека и ушла вниз. Жилов вынырнул, жадно глотая воздух… И почувствовал пятками колебания воды. Он задрыгал ногами, надеясь уже не привлечь, а отпугнуть хищницу. Жилов почти чувствовал на них режущий удар пилоподобной пасти… Но в последний момент акула изменила угол атаки. Струя воды обдала Жилова снизу… и что‑то вскользь задело его колено.
У Данилы отлегло от сердца. Кожа этого существа не была наждачной шкурой акулы. Она была гладкая, как поверхность резинового мяча. Дельфин!
Жилов сунул нож в чехол. Слава Богу! Он быстро поплыл к берегу, а морское млекопитающее кружило рядом, то и дело задевая человека упругим боком.
– Прости, малыш, – прошептал Жилов. – Мне некогда с тобой играть. Ну и напугал же ты меня, дружище!
Жилов достиг камней, когда его друзья уже выбрались на берег. И тут он от всего сердца поблагодарил дельфина. Минутная задержка спасла его. Засада! Данила, укрывшись за камнем, различил силуэты людей там, на берегу. Люди эти скрывались от вышедших на берег, но Данила со своего места видел их превосходно. С поправкой на ночное освещение, разумеется.
Он еще мог предупредить друзей, но не стал этого делать. Если противник вооружен, по ним немедленно откроют огонь. И даже если им всем удастся без ущерба покинуть остров, всё равно рыбачья лодка – судно малопригодное для боевых действий.
Нырнув, Жилов поплыл под водой параллельно берегу и, почувствовав под ногами песок, залег у кромки прибоя, выжидая. Сначала Данила услышал голоса, а потом увидел отраженный свет фонарей. Когда звуки и свет отдалились, Данила, переждав еще пару минут, ползком пересек открытое пространство и укрылся за камнями. С новой позиции Жилов мог видеть солдат, захвативших его друзей.
Врагов было семеро. Нет, больше. Еще трое стояли поодаль, наблюдая за морем и берегом. Десять человек. Все вооружены. Что ж, интуиция не обманула Данилу. В открытой схватке у него было бы совсем мало шансов на успех. А уж Тенгиза убили бы наверняка.
Жилов чувствовал свою ответственность за мальчика и полагал, что должен оберегать Тенгиза. Может быть, даже ценой собственной жизни. Однако это еще не повод, чтобы отдать эту жизнь в безнадежной схватке.
Жилов видел, как солдаты и их пленники начали подниматься по склону.
Никто не остался, чтобы прикрыть отход. Значит, солдаты чувствуют себя в безопасности здесь, на острове.
Это очень хорошо. Беспечность врага – серьезное преимущество для Жилова. Однако надо поспешить. И там, куда ведут пленников, может быть не десять солдат, а намного больше. Поэтому Жилов должен перехватить их по дороге.
То, что ему предстояло в одиночку и безоружному справиться с десятью вооруженными солдатами, мало смущало Данилу. В джунглях за ним будет преимущество внезапности. Да и на масаи можно твердо рассчитывать. Со своим ружьем Тарра стоит пятерых солдат. Но и без ружья он тоже способен управиться с одним‑двумя.
В лесу, разумеется, а не на открытой местности.
Жилов мог бы выйти на тропу следом за хозяевами острова, но из осторожности не стал этого делать. Если они все‑таки оставили прикрытие, весь его замысел рассыплется.
Перед Жиловым был почти отвесный каменный склон примерно шестиметровой высоты. Выше начинался лес. Петли лиан раскачивались в трех метрах над головой Данилы.
Жилов зацепился пальцами за выступ скалы, подтянулся на руках, отыскал бугорок, годный, чтобы поставить большой палец ноги. Нащупал над головой длинную трещину и подтянулся еще на полметра. Пара рывков – и он уцепился за толстую лиану.
Через минуту он уже стоял в густой траве, прикидывая направление и прислушиваясь.
Деревья росли довольно редко – лес был старый. Это было хорошо. Мало света и много свободного пространства между стволами.
«Будем надеяться, я не наступлю на змею», – подумал Жилов и побежал вверх. Напрямик он двигался вдвое быстрей, чем солдаты – по расчищенной тропе. В лесу почти не было подроста: Жилову ни разу не пришлось пустить в ход нож.
Солдат Жилов услышал шагов за сорок. Впрочем, они и не таились. От кого?
Жилов пропустил мимо себя цепочку. Все десять. Парами. Пленники – следом за первой двойкой.
Перебегая от ствола к стволу, Данила следовал за группой шагов двести. Как ни старался он ступать бесшумно, длинная трава шуршала под босыми ногами. К счастью, этот звук тонул в сотнях других шорохов ночного леса.
Жилов видел: солдаты расслабились. Слишком легко прошел захват. Только те, кто шел непосредственно за пленными, держали оружие наизготовку. Винтовку Таррарафе нес солдат, идущий слева в первой паре. Данила был уверен: при первой же возможности масаи вернет себе оружие.
Над головой Жилова пронзительно закричала обезьяна. Едва она умолкла, Жилов выскользнул на тропу позади солдат, в два шага настиг идущих последними и одновременно ударил обоих ребрами ладоней, между ухом и затылком, чуть ниже края каски. И успел поймать их за воротники прежде, чем солдаты повалились на землю. Жилов «помог» им улечься тихо: нелегкая задача – вместе оба солдата весили пудов десять.
Данила в совершенстве владел тактикой леопарда, нападающего на последнего в цепи и уносящего его в джунгли настолько бесшумно, что товарищи могут пройти еще целую милю, ничего не заметив. Но сейчас Жилову предстояло уложить еще как минимум шестерых.
Тропа сузилась до полутора метров. Однако солдаты продолжали идти парами, даже задевая локтями ветки. Ночная птица с громким уханьем перепорхнула с одного дерева на другое прямо перед идущими впереди. Один дернулся от неожиданности и выругался. Второй, тот, что нес ружье Таррарафе, засмеялся.
Жилов прыгнул вперед. Его кулаки с четкостью механических поршней врезались в основания черепов двух последних солдат раньше, чем умолк смех. Сделано.
Осталось шестеро.
Жилов следовал за поредевшим отрядом, лишь изредка позволяя себе короткий взгляд на спины идущих впереди. Любое пристальное внимание может насторожить преследуемого, будь то человек или зверь.
Тропа опять расширилась – видно было, что здесь недавно поработали топоры, – и круто взяла вверх. Удачное место!
Бросок – два точных удара… И в этот момент идущий впереди солдат споткнулся о корень и упал, выронив автомат. Его напарник обернулся – и обнаружил Жилова, только‑только уложившего двух его товарищей.
Шок от увиденного длился недолго. Автомат был у солдата в руках. Длинная очередь прошила воздух там, где только что был Жилов. В следующий миг почва ушла из‑под ног стрелка, он перелетел через голову Жилова и «воткнулся» в землю тремя метрами ниже по склону. Каска уберегла его череп, но в ближайшие несколько минут беднягу можно было не принимать в расчет.
Второй солдат, споткнувшийся, только‑только начал подниматься с земли. Не разгибаясь, Жилов выбросил назад ногу, и его пятка с хрустом врезалась в нос африканца.
Таррарафе не понадобилось оглядываться, чтобы понять, что происходит. В отличие от солдат, он давно уже знал о присутствии Жилова. Знал он и то, что по меньшей мере четверо выбыли из строя. Левой рукой масаи обхватил горло идущего впереди и быстро развернул его лицом к напарнику. Правая же рука масаи легла на шейку приклада собственного ружья, которое держал солдат. Его напарник вскинул автомат, но медлил нажимать на спуск, опасаясь попасть в своего. Таррарафе же тянуть не стал. «Ли Энфилд» рявкнул, и пуля, прошибающая кирпичную стену, ударила автоматчика в грудь, отбросив на добрых пять шагов.
Солдат, которого держал масаи, рванулся изо всех сил… И оказался на свободе. Автомат висел у него на плече, и понадобилось полсекунды, чтобы он оказался в руках у наемника Вулбари. Таррарафе дал ему эти полсекунды, а потом резко ударил стволом ружья в живот солдата и сразу же – прикладом в висок. Масаи не любил расходовать патроны зря.
Все происходящее заняло несколько мгновений. Тенгиз ошалело вертел головой, глядя на учиненное его друзьями побоище.
Жилов наклонился над одним из солдат и стащил с него ботинки.
– Примерь, сынок, – сказал он, протягивая их Тенгизу.
Таррарафе поднял собственный пояс.
Тенгиз обулся. Не то чтобы ботинки были очень удобные, но так всё же лучше, чем босиком. Поразмыслив, он стащил с солдата повыше ростом шорты и куртку.
– Носорог! – позвал Таррарафе. – Вот смотри! – Масаи указывал Жилову на пару углублений там, где травяной покров был вытоптан. – Коба? – спросил он.
– Коба, в лесу? – удивился Жилов. – Может, бушбок?
Таррарафе покачал головой.
Жилов потрогал пальцем край следа.
– Совсем свежий, – сказал он. – Ну и что?
– Только два! – уточнил масаи.
Жилов, прикинув направление и расстояние, прошел несколько шагов вперед и уткнулся носом в траву, как пес, вынюхивающий след. Через полминуты он нашел то, что искал.
Таррарафе, раздвинув стебли травы, посмотрел на отпечатки и покачал головой еще раз.
– Передние ноги, – произнес он. – Не бушбок!
– Никакая антилопа не может скакать только на передних ногах! – возразил Жилов.
– Антилопа – нет, – ответил масаи. – Ан…
Сверху ударила очередь, и пули взрыли землю позади Жилова. Он упал вперед, откатился в сторону и зацепил рукой ремень лежащего на земле автомата. Еще один бросок под защиту древесного ствола – и Жилов наугад послал короткую очередь вверх по склону. Ответом ему был грохот полудюжины автоматов и целая стая пуль. Некоторые ударили в ствол, за которым прятался Жилов. Данила ухватил за ногу ближайшего солдата, подтянул к себе и забрал подсумок. Солдат был из тех, кого Жилов оглушил во время подъема. Полминуты назад он был жив. Теперь же на его спине чернели три небольших отверстия. Три пули, которые предназначались Жилову.
Едва прогремела очередь, Таррарафе прыгнул к растерявшемуся Тенгизу, застывшему в полный рост на тропе, и дернул его за ногу. Тенгиз упал, больно ударившись локтем о выступающий корень.
– Спасибо! – успел выкрикнуть он за миг до того, как все звуки вновь утонули в грохоте выстрелов.
– Лежать! – заорал ему на ухо Таррарафе и для надежности прижал голову молодого человека к земле.
Стрельба прекратилась. Тенгиз по‑прежнему лежал, уткнувшись носом в траву. У него звенело в ушах.
– Тарра! – послышался совсем рядом окрик Жилова. – Уходим! В лес!
– Вставай! – рявкнул Таррарафе, рывком поднимая Тенгиза на ноги. – Бери!
Послушно взяв автомат, оказавшийся довольно тяжелым, Тенгиз растерянно огляделся. Вокруг был лес. Темный, неуютный, полный врагов. Тенгиз даже не знал, с какой стороны стреляли. Ощущение было такое, будто – со всех сторон.
– Вперед! – прошипел масаи и подтолкнул его в нужном направлении.
Тенгиз послушно побежал в темноту. Ноги в тяжелых ботинках плохо слушались.
Снова загремели автоматы. Стреляли наугад, и Таррарафе не слишком обеспокоился. Медленно ведя ствол «Ли Энфилда», он выискал цель. Не труднее, чем засечь вспыхнувшие во тьме глаза леопарда.
Стрельба прекратилась, и Таррарафе нажал на спуск. Попал. Чуткий слух масаи уловил среди других звуков вязкий шлепок, с которым пуля ударяет в живое мясо. Вскрика не было, значит, выстрел оказался смертельным. Хотя это не так уж важно. Из оружия такой мощности достаточно просто попасть. Противник с оторванной ногой – уже не противник.
Снова затрещали автоматы. Масаи терпеливо выждал, определив цель, нажал на спуск (есть!) и ринулся в чащу. Вовремя. На сей раз масаи засекли и обстреляли место, где он только что стоял. На здоровье! Ночью в лесу Таррарафе готов играть в такую игру хоть с целой сотней солдат.
Ослепительно белое пламя взметнулось посередине тропы. Воздух сгустился, с упругой силой ударил Тенгиза в спину и швырнул наземь.
В третий раз ухнуло ружье Таррарафе. Звук его выстрела отчетливо выделялся в захлебывающемся звонком лае автоматов.
Еще одна вспышка озарила все вокруг со звуком, похожим на звук лопнувшего воздушного шара. Шара размером с дом.
«Граната», – сообразил Тенгиз.
Пошарив рукой вокруг, он нащупал автомат. Глаза его не видели ровным счетом ничего. Тенгиз встал на четвереньки, но подняться на ноги было выше его сил. Казалось, воздух над ним состоит из свиста пуль и треска срезаемых ими веток. Третья граната разорвалась так близко, что Тенгиза опять опрокинуло на землю. Но удача, похоже, была с ним: ни один осколок не задел. Стоило представить, как раскаленный зазубренный кусок стали вспарывает живот, и становилось дурно.
Третья граната подожгла кустарник, и Тенгиз увидел масаи. Чернокожий, выпрямившись во весь рост, целился куда‑то в темноту. Выстрелил. Красное пламя вылетело из ствола. Таррарафе согнулся и, упав на землю, откатился шагов на пять. Тенгиз подумал: его подстрелили. Но масаи, привстав на колено, под защитой толстенного, в три обхвата, ствола, отсоединил магазин, торчавший снизу, у приклада, поставил новый. Тенгиз видел каждое движение Таррарафе, и ему пришло в голову, что он тоже должен участвовать в бою. Подняв автомат, он прицелился туда, куда стрелял масаи, и нажал на спуск. Ничего не произошло.
«Предохранитель», – подумал Тенгиз.
В прыгающем свете горящего куста он нашел маленький рычажок, передвинул его и снова нажал на спуск.
С тем же успехом.
Тенгиз истерически засмеялся, еще раз щелкнул предохранителем: странно, что в грохоте и треске он услышал этот сухой металлический звук, и в третий раз, чисто механически, нажал на спусковой крючок.
Оружие у него в руках оглушительно бахнуло. Приклад с такой силой треснул в плечо, что оно сразу онемело. Единственной пользой от выстрела было то, что Тенгиза заметил масаи. Он тут же оказался рядом, бесцеремонно ухватил стоящего на коленях Тенгиза за куртку и поставил на ноги.
– Уходи, малый! Уходи! – закричал он и бесцеремонно пнул молодого человека коленом под зад.
Левой рукой держа автомат (правая слушалась плохо), Тенгиз затопал в указанном направлении.
Таррарафе обогнал его, закричал «Беги!», повернулся, выстрелил назад, помчался длинными прыжками, как заяц, обогнав Тенгиза… Тот припустил быстрей, споткнулся и полетел носом в землю. Из глаз посыпались искры.
Когда через мгновение Тенгиз поднял голову, Таррарафе, пригнувшись, теми же длинными прыжками бежал к нему… Но не добежал. Сбоку, футах в шестидесяти, разорвалась граната, и масаи упал.
Позабыв про пули, Тенгиз вскочил и бросился к чернокожему.
Он снова ничего не видел, но запомнил, куда бежать. Таррарафе был жив. Молодой человек слышал, как тот шипит и ругается в темноте. Потом щелкнула зажигалка, и в ее тусклом свете Тенгиз увидел, что нога масаи от середины бедра до колена залита кровью. Огонек погас. Тенгиз помог Таррарафе подняться. Его страх куда‑то пропал. Теперь Тенгизу Саянову было совершенно наплевать на пули.
– Дай мне ружье! – крикнул он.
– Нет! – Масаи скрипнул зубами и, вцепившись в плечо молодого человека, побежал вперед. Да так быстро, что было непонятно, кто из них ранен.
Но шагов через пятьдесят Таррарафе поубавил прыти. Плечо Тенгиза, ушибленное прикладом, ныло под тяжестью чернокожего друга. А позади продолжали стрелять. И пули пролетали совсем близко.
– Я здесь! – вдруг раздался рядом голос Жилова.
Данила подхватил Таррарафе с другой стороны – Тенгизу сразу полегчало. И двигаться они стали куда быстрее.
– Мы уйдем! – бодро заявил Жилов.
Стрельба позади почти прекратилась. Лишь изредка короткие очереди разрывали тишину.
– У них нет собак, – пропыхтел Жилов через минуту. – Мы оторвемся!
Но уверенности в его голосе было поменьше, чем минуту назад.
Тенгиз оглянулся и увидел далеко позади огни фонарей.
– Надо остановить кровь, – прохрипел Таррарафе.
– Давай, – с готовностью согласился Жилов. – Займись! А я пощиплю их сзади…
Странный звук возник где‑то рядом. Негромкий, чистый, напоминающий отдаленный зов горна.
Пальцы Таррарафе больно вонзились в плечо Тенгиза.
– Не двигайтесь, – прошептал масаи.

Глава третья
Ночной кошмар лейтенанта Веерховена

Грохот выстрелов, пойманный наружными микрофонами, прошел через динамики КЦ.
– Всё, – сказал полковник, вставая и потягиваясь. – Бичим начал охоту. – В его голосе чувствовалось удовлетворение.
– Вы уверены, что он доведет дело до конца, сэр? – спросил Веерховен.
– Бичим? – Полковник засмеялся. – Он как бультерьер: вцепится – не отпустит. И с ним – десять солдат. Бьюсь об заклад, М'Батта‑следопыта он тоже прихватил с собой. Будь этот диверсант хоть ниндзя, они его достанут.
Веерховен не стал спорить: полковник знает, что говорит.
– Идите спать, лейтенант, – сказал Рейман. – Завтра будет нелегкий день.
Рихард и на этот раз не стал спорить.
– Джим! – бросил он оператору. – Переводи на себя.
И тоже поднялся.
– Вы идете, полковник?
– Да, – сказал Рейман. – Минут через десять. Не ждите меня, лейтенант, отдыхайте.
Когда Рихард разделся, лег и погасил свет, он полагал, что уснет сразу. Не тут‑то было. Действие стимулятора еще не прошло, и сна – ни в одном глазу. Рихард посмотрел на светящиеся цифры часов: 3.47. Еще какой‑нибудь час – и рассветет. Больше на часы он не смотрел. Казалось, прошло довольно много времени, когда Рихард наконец погрузился в дрему…
…Звон стекла разбудил его.
Ничего не понимая, лейтенант сел на постели, бросил взгляд на часы. 4.18! Черт возьми, сколько же он спал?
Но часы говорили правду: снаружи было темно. Рихард снова опустился на подушку…
Вот напасть! От сна опять ничего не осталось. И пульс не меньше ста. Что же его разбудило? Вытянув руку, Рихард щелкнул клавишей бра. Лампочка вспыхнула очень ярко… И тут же погасла. Перегорела. Перед глазами Рихарда плыли розовые круги. Черт! Придется ему встать.
Он поднялся. Но не успел он сделать и двух шагов, как острая боль пронзила ногу.
Вскрикнув, Веерховен шагнул назад… и боль обожгла вторую ногу!
Змея! Черт возьми! Так он и знал, что змеи здесь все‑таки есть! Надо же, как не везет! Надо срочно позвонить доку!
Осторожно отойдя к противоположной стене (черт возьми! боль в ногах была ужасающей!), Веерховен обошел опасное место и вдоль стены подобрался к выключателю. С бешено колотящимся сердцем (яд уже действует?), взмокший от пота, Рихард наконец зажег свет. И осторожно повернулся.
Никаких змей на полу не было. Он наступил на стекло.
Рихард рассмеялся. Он испытал огромное облегчение. И порезы на подошвах сразу стали меньше болеть. По крайней мере, теперь он знал, что его разбудило.
На полу, среди осколков оконного стекла (Бог знает, почему он оставил это окно закрытым – здесь же нет москитов), лежала мертвая маленькая сова.
Обойдя осколки, Веерховен вернулся к постели и сел. Осмотрев собственные ноги, он убедился, что всё не так страшно. Два пореза, чистые и неглубокие. Ерунда! В разбитое окно вливался свежий прохладный воздух.
«Ночи здесь замечательные!» – подумал Веерховен, глядя на блестящие в электрическом свете листья снаружи.
Дерево росло прямо у окна. И зеленая лиана обвивала красно‑коричневый ствол. Это на ее листья падал свет.
«Славное местечко, – подумал Рихард, всё еще чувствуя слабость от пережитого стресса. – А главное, нет насекомых. Будь мы на континенте, комната была бы уже набита этой дрянью под самый потолок».
Проведя больше года в африканских джунглях, Веерховен искренне ненавидел всё мелкое, летающее и ползающее. Удивительно, как такие крохотные существа ухитряются настолько отравить жизнь!
Лейтенант снова изучил свои подошвы. Порезы продолжали кровоточить.
«Надо бы их обработать…» – подумал Рихард. Аптечка… – Он мельком глянул в окно, отвернулся… И только тогда отпечатавшееся на сетчатке дошло до сознания.
Снаружи стояла девушка!
Рихард уставился на нее, совершенно ничего не понимая.
Девушка! Черт! Совершенно голая девушка – прямо у него под окном! Девушка смотрела на Рихарда. Рихард глазел на девушку, чувствуя себя полным идиотом. Красивая девушка с великолепной грудью, которую прикрывают только белокурые волосы! А он сидит как дурак, разглядывая собственные пятки!
Но откуда она взялась? Определенно это не та малышка, которую он видел днем в резиденции Вулбари!
Что же, у черномазого там целый гарем? Целый гарем лунатичек?
Но губы Рихарда уже сами собой изобразили улыбку. Девочка – полный отпад! Мой Бог! Да она – настоящая фотомодель!
Великолепные волосы, отлично вылепленный подбородок, синие влажные глаза… Что‑то в этих глазах было не так… Но все равно – потрясающие глаза! Алые полные губы казались еще ярче из‑за бледности кожи. Край подоконника проходил на ладонь ниже маленьких розовых сосков, казавшихся совсем крохотными на такой упругой пышной груди! Мой Бог!
Рихард почувствовал, что должен немедленно затащить ее в постель, иначе у него внутри что‑то сломается…
По‑немецки (от волнения все английские слова вылетели у него из головы), хриплым от волнения голосом он задал совершенно идиотский вопрос:
– Зачем ты пришла? Ты пришла ко мне?
– Да, я пришла к тебе.
Мало того, что она ответила Рихарду на его родном языке, так еще и голос у красавицы был такой, что мурашки забегали у него по спине.
– Я очень… – Рихард откашлялся, – я очень рад!
И, встав, поклонился, совершенно забыв, в каком он виде.
– Выключи свет.
– Что?
– Выключи свет!
Да, этот голос совершенно неповторим!
Рихард устремился к выключателю, не забыв, однако, обойти осколки стекла.
Во тьме прямоугольник окна еле заметно светился.
– Осторожнее, – предупредил он. – Здесь на полу – стекло. Птица сослепу…
Пальцы девушки коснулись его ладони. Она слегка оперлась на руку Рихарда и легко перепрыгнула через подоконник. Веерховен услышал, как цокнули, ударившись об пол, каблуки ее туфель. Сейчас, когда они стояли рядом, Рихард обнаружил, что красавица меньше ростом, чем он ожидал: макушка на уровне его носа… И это – на каблуках.
«Невысока для фотомодели», – подумал Рихард. И тут же забыл об этом, потому что рука гостьи обвилась вокруг его талии, а живот ее прижался к бедру Рихарда. Тело у нее было возбуждающе горячим.
И совершенно голым.
– Пойдем, – прошептал он и повлек гостью к постели.
Та нисколько не сопротивлялась.
Рихард прижал девушку к себе и повалился на кровать, увлекая за собой. Он сам не ожидал от себя подобной решимости.
– Я не слишком тороплюсь?
– Нет, нет, – проворковала красавица, с ласковой силой нажимая ему на плечо.
Следуя ее желанию, Рихард перевернулся на спину.
– О, моя кошечка! – прошептал Веерховен, обхватив ладонями ее гибкую горячую талию.
Что‑то твердое уперлось ему в ногу.
– Может, ты снимешь туфельки? – предложил Рихард.
– Туфельки? – Куколка уже стояла над ним на коленях, а руки ее упирались в живот Рихарда.
Не будь боль от вонзившегося каблучка такой сильной, Рихард не отсрочил бы чудесного мига и на долю секунды.
– Постой, – пробормотал он. – Я сейчас тебе помогу!
Рука его нащупала ее колено, сдвинулась дальше…
Это были не туфельки!
С диким воплем Веерховен вскочил с постели, сбросив с себя прекрасную наездницу. В два прыжка он покрыл десять футов, отделявших его от выключателя. Он снова порезал подошвы, поглубже, чем в прошлый раз, но даже не почувствовал этого.
Вспыхнул свет.
Девушка сидела на кровати, поджав под себя ноги и прикрывая рукой глаза.
Все еще дрожа от ужаса, Рихард уставился на нее.
Может, померещилось? Что за ночь, черт возьми!
У его гостьи было чудесное тело, но… из‑за ее положения Веерховен не мог видеть, каковы ее ноги ниже колен.
Он шагнул к кровати… и вскрикнул от боли в порезанной ступне.
Девушка, все еще заслоняя глаза ладонью от яркого света лампы, взглянула на него. И улыбнулась.
От этой улыбки сладкая дрожь прошла по телу Веерховена.
Да нет же, он просто сумасшедший! Что на него нашло? Смущенно улыбнувшись, Рихард, хромая, двинулся к постели.
Девушка оперлась рукой на край кровати и плавным легким движением соскочила на пол.
…комок в горле Веерховена не дал ему силы даже закричать!
Он попятился, оставляя на полу красные кровавые следы…
– ОСТАНОВИСЬ!
Голос ударил Рихарда куда‑то внутрь живота, и он застыл.
Девушка подошла к нему. Рихард был не в состоянии даже повернуть голову.
Она остановилась в шаге, оглядела его с головы до ног… Так хозяйка оглядывает кусок телятины, который собирается купить для ужина…
И тут заверещал телефон.
Чудовищное существо обернулось на звук… и Рихард освободился!
Позабыв про израненные ноги, он пулей метнулся к выходу, выскочил в соседнюю комнату, захлопнул дверь за собой и повернул оставленный в замке ключ.
«Слава Богу!» – вздохнул он с облегчением, испытывая огромное желание опуститься на пол.
Сильнейший удар заставил дверь заходить ходуном.
Веерховен отпрыгнул от нее, как от ядовитой змеи. Еще один удар. Сплошная прочная дверь сотрясалась так, будто изнутри били тараном.
«Ну и силища!» – подумал Веерховен, оглядываясь в поисках чего‑нибудь, что могло бы послужить оружием.
Ничего подходящего! Пистолет Веерховена остался внизу, в КЦ, а в пустой комнате не было даже мебели.
Громоподобные удары продолжали сыпаться на дверь с той стороны. В комнате не было окон, вторая дверь вела в коридор. Веерховен чувствовал себя в относительной безопасности… пока не увидел, как одна из двухдюймовой толщины досок двери дала трещину.
Беспечность Веерховена как ветром сдуло. Выскочив в коридор, он ринулся к люку, ведущему в КЦ, и прижал палец к опознавателю, моля Бога, чтобы дверь выстояла еще немного. Медленно, безумно медленно стальная плита сдвинулась с места…
Треск расщепляемых досок стал еще громче. Едва плита сдвинулась на два фута, Рихард уже полез вниз.
Сработал фотоэлемент, и крышка, двинувшись назад, едва не раздавила его. Не удержавшись на лестнице, Рихард покатился вниз, цепляясь руками за ступени. Ему показалось, он услышал тяжелый грохот, с которым повалилась на пол дверь его спальни.
Онемев от изумления, охранник и оператор наблюдали за тем, как голый лейтенант катится по лестнице.
Оказавшись на полу, Рихард метнул взгляд вверх.
Толстый слой стали отделял его от чудовища.
Облегченно вздохнув, лейтенант уронил голову и потерял сознание.
Но обморок его длился меньше минуты: Веерховен был крепким парнем. Этой минуты хватило на то, чтобы его подняли, усадили в кресло и влили в горло четверть пинты виски.
Глаза Веерховена открылись и приняли осмысленное выражение.
– Что стряслось, сэр? – спросил оператор.
Веерховен не ответил. Он огляделся, сообразил, где находится. Потом обнаружил, что сам он – голый и покрыт «гусиной кожей», хотя в Центре было тепло, а внутри у Рихарда постепенно всасывался спирт высшей очистки. То ли от действия хроматографически чистого этанола, то ли сама собой память Веерховена прояснилась. И его снова затрясло.
– Что случилось, сэр? Говорите! – Охранник‑капрал, не на шутку обеспокоенный, наклонился к лейтенанту.
Веерховен посмотрел на широкое черное лицо с выпяченными губами и толстым сплющенным носом, больше похожее на морду гориллы, чем на лицо человека, – и ему полегчало. Отталкивающая ряшка капрала прямо над ним вытеснила, вернее, задвинула поглубже белое прекрасное лицо ночной гостьи.
Так ничего и не ответив, Веерховен развернул кресло и включил большой монитор.
В спальне его не было телекамер. Но в остальных комнатах они были, и, быстро «пройдясь» по дому, Рихард не обнаружил своей кошмарной красавицы. Зато обнаружил вывороченную дверь.
В спальне горел свет, и угол зрения, определенный установкой объектива, позволял видеть примерно треть комнаты. На этой трети существа не было. Но это еще ни о чем не говорило. Оно могло находиться за дверью, снаружи за окном, да мало ли укромных мест…
Веерховен нервно облизнул губы. Тотчас оператор, которого звали Джим, сунул ему в руки стакан. Рихард проглотил его содержимое, и новая порция тепла разошлась от желудка по его все еще дрожащему телу.
Веерховен быстро переключился на внешние телекамеры.
Вокруг дома, вроде бы, никого не было.
Он снова «осмотрел» домик изнутри. Но что толку, если свою спальню полностью он видеть не мог?
Оператор и охранник с большим интересом глядели на вывороченную дверь. Но вопросов больше не задавали.
– Дай мне халат! – приказал Веерховен оператору и посмотрел на часы. До рассвета оставалось не так уж много.
– Сэр, я могу подняться, – несмело предложил капрал. – Взглянуть…
– Нет! – отрезал Веерховен.
– Я мог бы принести вам вашу одежду, сэр! – настаивал охранник, которому было любопытно узнать, что же там произошло. И что за гиппопотам прошел через дверь спальни лейтенанта.
Рихард оглядел чернокожего с ног до головы. Разрешить? В конце концов, это солдат и он вооружен!
Но что‑то, откуда‑то из подсознания Рихарда, вопило:
«Нет!»
Секунды три он изучал капрала, пока не вспомнил…
«ОСТАНОВИСЬ!»
– Нет! – повторил он хрипло. – Люк не открывать!
Даже вызывать караульную команду вряд ли стоило.
Веерховен не был уверен, что ему удастся передать солдатам степень опасности. Он представил себе их, заходящих в домик, расслабленных, балагурящих по поводу «ночных кошмаров» белого офицера… и «ОСТАНОВИСЬ!»
«Нет!» – визжало подсознание Рихарда, и ужас, который лейтенант пережил совсем недавно, не позволял ему отнестись пренебрежительно к этому воплю.
– Расскажите нам, сэр, – вкрадчиво проговорил Джим. – Может быть, мы сумеем…
– В свое время узнаешь! – отрезал лейтенант.
Понемногу к нему возвращалась обычная уверенность. И его перестала бить дрожь.
– Занимайся своим делом! – приказал он жестко.
И оператор вернулся на место. Капрал‑охранник по собственной инициативе сделал то же самое.
Веерховен взял аптечку и обработал порезы на ступнях. Подумал немного, достал из ящика флакон и проглотил капсулу. На этот раз – зеленую. И почти не шевелясь просидел еще полчаса.
Рассвело.
Теперь, говорило подсознание Рихарда, опасность стала меньше. Теперь он мог бы послать наверх капрала. Или дождаться, пока придет М'Танна сменить Джима. Но собственный кодекс чести не позволил лейтенанту «подставить» других, пусть даже и тех, кого он считал низшей частью человечества. Да он и с собакой бы так не поступил!
Поднявшись, Веерховен размял мышцы, встряхнулся и с удовольствием обнаружил, как точно повинуются ему тело и органы чувств.
– Дай мне свой автомат! – приказал он охраннику.
Он, Рихард Веерховен, военный‑профессионал, сумеет за себя постоять!
Испытывая уже не страх, а воинственное возбуждение, лейтенант открыл люк…
Наверху никого не было.

Глава четвертая
Ночные феи

Пальцы Таррарафе крючьями вонзились в левое плечо Тенгиза.
– Не двигайтесь! – прошипел масаи.
Тенгиз застыл, вглядываясь в темноту. Оранжевые огни прыгали между деревьями: солдаты приближались. Напрягая слух, Тенгиз уже мог уловить их голоса.
– Слева… – чуть слышно прошептал Таррарафе.
Тенгиз повернул голову и увидел… девушку!
Ее светлая, очень хорошо различимая в темноте фигура двигалась между деревьями всего в пятнадцати‑двадцати шагах от трех друзей. Бледная, словно окутанная лунным сиянием, она казалась скорее призраком, чем реальным существом. Стройная, нагая, бесплотная, девушка «плыла» над травой навстречу преследователям. Вдруг движение ее замедлилось… и снова чистый неземной звук наполнил лес.
Ее голос!
Тенгиз дернулся и нечаянно задел рану Таррарафе.
Негр не издал ни звука, даже не вздрогнул.
Девушка‑призрак снова «поплыла» вперед. Тенгиз почему‑то вспомнил самку гепарда, подкрадывающуюся к добыче.
Солдаты приближались. Непохоже было, что странный звук насторожил их. Теперь Тенгиз слышал их гортанные голоса совершенно отчетливо. Еще пара минут – и их фонари высветят Тенгиза и остальных.
Но пальцы Таррарафе по‑прежнему сжимали плечо молодого человека, и он не помышлял о бегстве.
«Лунная» девушка побежала. То был странный бег. Она словно не от земли отталкивалась, а от стеблей травы.
Четверть минуты – и «призрачная» девушка оказалась между друзьями и их преследователями. Лучи фонарей сделались ярче и скрестились на ней, превратив ее фигуру в черный силуэт между такими же черными стволами деревьев.
Тенгиз увидел, как она подняла руку, вероятно, заслоняя глаза.
Еще он услышал изумленные возгласы солдат… и низкое вибрирующее пение. Совсем не похожее на прежний прозрачный звук.
Казалось, нечто холодное и вязкое вливается прямо в живот Тенгиза. Молодой человек услышал свистящее шипение. Это Таррарафе с силой выпустил воздух сквозь сжатые зубы.
Фонари больше не озаряли девушку. Она что‑то произнесла, громко и отчетливо.
Тенгиз ощутил, как его ноги, помимо воли хозяина, делают шаг вперед.
Пальцы масаи с новой силой вонзились в его кожу, и он едва не вскрикнул от боли. Зато избавился от наваждения и остался на месте.
А вот преследовавшие их солдаты, словно марионетки, сходились к белой девушке.
Их оказалось совсем немного. Шестеро.
Девушка еще что‑то произнесла, и солдаты остановились. Каждый держал в руках оружие, но ни один не собирался сопротивляться.
Девушка, слегка покачиваясь, двигалась между ними. Теперь Тенгиз очень хорошо видел ее прямую спину, сужающуюся к талии и округло расширяющуюся к бедрам. Он видел, как струятся светлые волосы по ее лопаткам. И как покачиваются при ходьбе круглые ягодицы. Она больше не казалась призраком, но ощущение нереальности только усилилось.
Девушка останавливалась около каждого солдата, прикасалась белой гибкой рукой… Длинные стебли травы огибали ее ноги, как будто она шла по колено в воде. Никогда не видел Тенгиз ничего более прекрасного!
Наконец девушка коснулась последнего из солдат, повернулась и пошла вправо, в глубину леса.
Один из солдат двинулся следом, словно привязанный. Остальные остались. Фонари, зажатые в руках солдат, светили вниз, и Тенгиз не мог разглядеть их лица. Но почему‑то был уверен: они совершенно спокойны. Вокруг царила почти абсолютная тишина. Словно всё живое в лесу было точно так же зачаровано, как эти люди. Даже запахи, даже воздух, которым дышал Тенгиз, стал другим.
– За ней, – шепнул Таррарафе.
Тенгиз сделал шаг, другой. Тело плохо повиновалось ему, требовалось усилие, чтобы заставить мышцы сокращаться.
– Погоди немного, – негромко произнес Жилов.
Тенгиз увидел, как Жилов наклонился к ноге масаи.
Таррарафе скрипнул зубами. Его ладонь, лежащая на плече молодого человека, стала влажной.
– Чепуха, – бормотал Жилов, ощупывая рану. – Осколок мышцу порезал…
Быстро соорудив из листьев и тонкой лианы нечто вроде повязки, он похлопал масаи по спине.
– Твоя кровь тебе еще пригодится, дружище, – сказал он. – А этих мы не потеряем, пока фонарь того парня горит. Только… Тарра! Ты уверен, что нам – туда?
– Да! – прозвучал твердый ответ.
Они двинулись вперед с быстротой, какую только допускало ранение масаи. И догнали девушку и ее добычу шагах в двухстах от западного берега. А через несколько минут увидели, как пятнышко света исчезло под землей.
– Пещера, – сказал Таррарафе и опустился на траву.
Они находились на прогалине, с четырех сторон окруженной кустарником. Со стороны океана заросли были пореже, и сквозь них можно было без труда наблюдать за берегом. И за площадкой перед входом в пещеру.
– Ждать, – проговорил Таррарафе.
– Как ты, старина? – спросил Жилов.
– Пока жив, – в темноте блеснули белые зубы масаи.
– И ты, сынок, молодец! – Жилов дружески пихнул Тенгиза в плечо. – Действительно молодец! Я – сейчас!
И нырнул в заросли. Тенгиз услышал негромкий шорох раздвигаемых ветвей – и они остались вдвоем.
Ненадолго. Жилов вернулся минут через пятнадцать и принес три кокосовых ореха.
– Заметил по дороге, – сообщил он, срезая ножом верхушку одного из орехов и протягивая его Таррарафе.
Затем ловко очистил второй орех от кожуры, надрезал и передал Тенгизу.
Только глотая кокосовое молоко, молодой человек понял, насколько он голоден.
– Таррарафе, – спросил он, когда с едой было покончено. – Кто она?
– Я не знаю, – ответил масаи.
– А мне показалось… – Молодой человек был уверен, что чернокожий знал, что делает.
– Я не знаю, но думаю: эта – из лесных духов. Мой отец, – добавил он не без гордости, – умел говорить с ними. Он был господином лесных духов. Только… – проговорил он с сомнением, – я не слышал, чтобы лесные духи жили под землей.
– Но ты уже видел таких? – возбужденно спросил Тенгиз.
– Видел, – спокойно ответил масаи. – Других. Но, – Таррарафе слегка понизил голос, – сила этой очень велика.
– Пожалуй, я принесу еще по ореху, – сказал Жилов, ни к кому не обращаясь. И, не дожидаясь ответа, нырнул в заросли.
– А что могут те, кого ты видел? – возбужденно проговорил Тенгиз.
– Многое могут. Заманить в чащу. Отвести дичь. Или – привести, если ты им по нраву. Могут повелеть тяжелой ветви упасть тебе на голову. Могут внушить любовь к себе или напугать так, что потеряешь память. Духи деревьев, духи вод, духи земли и ветра, они сильны… – Масаи замолк.
– И что же? – нетерпеливо спросил Тенгиз.
– Но духи предков и дух‑покровитель племени – защита охотникам. А хорошая жертва умилостивит самых сильных.
– Твой отец приносил жертвы? – спросил Тенгиз. – Он был шаман, да?
– Мой отец, – ответил масаи, гладя на луну, – великий колдун!
– Он что, Вуду?
– Он повелитель духов! – отрезал масаи.
Похоже, вопрос обидел его.
Вернулся Жилов. С орехами. Бросил их на землю, посмотрел вниз и вдруг подтолкнул масаи.
– Гляди, – прошептал он.
На террасе, десятью футами ниже их прогалины, двигалась еще одна белокожая фея. Тенгиз не слишком удивился, когда увидел бредущего за ней солдата в пятнистой форме. Спустя минуту оба скрылись в пещере.
– Сегодня у них неплохой урожай, – пробормотал Жилов.
И, опустившись на траву, занялся кокосовым орехом.
Прошло меньше минуты, когда за спиной Жилова раздался шорох.
Тенгиз, который сидел лицом к нему, увидел, как над кустами поднялось белое прекрасное лицо. Вытянутая вперед рука, словно высеченная из белого мрамора, указала прямо на молодого человека.
– Ты…
…Жилов, в этот момент как раз срезавший верхушку с очередного ореха, не оборачиваясь, но с поразительной точностью метнул нож.
Рука девушки небрежно отбросила его в сторону.
Жилов, оценивший точность и быстроту движения ночной феи, невольно прищелкнул языком от восхищения.
– Не тронь нас, дух земли, злой дух! – произнес Таррарафе на суахили высоким вибрирующим голосом, с восходящей интонацией.
– Не надо противиться, – звонко произнес прекрасный дух тоже на суахили.
Звук был – как удар гонга.
– Оставь нас! – повторил Таррарафе. – Прочь!
Но из его голоса исчезли обертона. И уверенность.
– Не надо противиться! – повторила белокожая по‑русски.
Рука Жилова незаметно подобралась к автомату.
У него были самые серьезные намерения…
Но они не осуществились.
Фея вытянула вперед обе руки, простерла их над мужчинами и пропела ту самую ноту, что слышал Тенгиз полчаса назад. И точно так же в животе у него стало пусто. Он попытался сопротивляться, но вдруг обнаружил, что уже стоит на ногах. Краем глаза молодой человек заметил, что и друзья его тоже встали. Даже Таррарафе больше не противился магической силе.
Тенгиз сделал шаг по направлению к обрыву, прошел прямо через кустарник (ветви царапали кожу, но Тенгиз ничего не мог поделать) и продолжал идти, пока земля не ушла у него из‑под ног. Упав на песок, Тенгиз сильно ударился коленями и локтем. Но тело его, невзирая на боль, тут же начало подниматься. Тенгиз уже встал на колено, когда в шаге от него сверху промелькнули ноги девушки. Упруго коснувшись террасы, они распрямились и грациозным прыжком перенесли тело белокожей на несколько футов в сторону. То, что ноги эти оканчивались острыми раздвоенными копытами, совершенно не удивило Тенгиза. Он даже ощутил что‑то вроде удовлетворения. Словно уже догадывался об этом и убедился в собственной правоте.
Дух леса, лесная женщина, женщина‑сатир… все вставало на свои места. Если руководствоваться не реальностью, а мифологией.
«А что есть реальность?» – подумал молодой человек, пока его тело само поворачивалось по направлению к входу в пещеру.
Рядом упал Данила.
«Этой одного мало!» – мелькнула мысль в голове Тенгиза.
Потом он увидел, как падает Таррарафе.
Но ему фея не дала коснуться земли. Быстрое движение – и она поймала его на руки. Как ребенка.
Зрелище было невероятное: Таррарафе был в полтора раза крупнее белокожей. И тем не менее фея двинулась к пещере, неся его на руках. При этом стройное тело лишь немного откидывалось назад, а шаг был грациозен, как у балерины на пуантах. Но – легче, шире, свободней. Тенгиз, который еще помнил тяжесть руки охотника на своем плече, был потрясен. Однако важнее было то, что белокожая явно заботилась о раненом. Значит, чудесному созданию не чуждо милосердие? Значит, и он, Тенгиз, может надеяться на лучшее?
Пока молодой человек размышлял, ноги сами по себе преодолели расстояние до пещеры. Ночная фея уже исчезла в ее темном зеве. И Тенгиз последовал за ней. Позади, утратив обычную мягкость поступи, топал Данила Жилов.
Темнота окружила Тенгиза со всех сторон. Будто его завернули в одеяло. Воздух был суше и прохладней, чем снаружи. Слабый ветерок дул в спину, принося запах океана. Тенгиз двигался, механически перебирая ногами. Все чувства его были напряжены, как и должно быть у человека, идущего в абсолютной темноте. Тенгиз был уверен, что рано или поздно споткнется или ударится о что‑нибудь. И не слишком удивился, когда твердый каменный пол кончился и он полетел в пустоту.
Тенгиз весь сжался, ожидая удара… Но удара не было.
Несколько рук подхватили его и поставили на ноги.
Вокруг по‑прежнему была непроглядная тьма. Но по неуловимым признакам молодой человек понял, что вокруг довольно много живых существ.
Несколько женских голосов заговорили одновременно. Голоса были так красивы, что слышать их доставляло чувственное удовольствие. Но Тенгиз не только не узнал язык, на котором они говорили, он даже не смог соотнести его с любым из ему известных. А самое примечательное, что в этой дивной речи полностью отсутствовали шипящие и свистящие звуки.
Тенгиз настолько увлекся, что позабыл о своем положении. Но вспомнил о нем, когда тело его вновь пришло в движение. Сделав около десяти шагов, Тенгиз остановился. До его слуха донеслось журчание воды.
А потом среди женских голосов прорезался мужской. Властный певучий баритон, произнесший короткую фразу, после которой вокруг воцарилась тишина.
Стало слышно, как шагах в десяти плещет вода.
И еще – чье‑то дыхание.
Легкая рука коснулась лба Тенгиза. И мужской голос произнес одно‑единственное слово, от которого мир вокруг Тенгиза взвихрился и зеленая пелена накрыла его до сих пор свободный ум. Но, уже проваливаясь в воронку беспамятства, Тенгиз успел осознать, что понял то единственное слово, последним пришедшее из тьмы. Слово это было:
«БРАТ»

Глава пятая
Несчастная пленница Лора Кострова

Услышав звук открываемой двери, Лора моментально села на кровати и запахнула халат. Вошел Раххам. Лора вспомнила, какое хорошее впечатление он произвел на нее сначала. Элегантный, красивый, с прекрасными манерами – настоящий джентльмен. Особенно – после черных громил, два дня передававших ее из рук в руки. Эти черные едва не отравили ее, были похотливы и грубы, но Лора и не ждала от них ничего другого. А этот африканский аристократ, похожий на метрдотеля из дорогого парижского кабака, обманул ее ожидания. Он даже не видел в ней женщины. И даже не пытался скрыть свое презрение к ней. И Лора ответила тем же. В конце концов, если она не слишком трусила в компании громил, то уж этого…
Раххам окинул взглядом сидящую – и скривил тонкие губы.
Девка тут же вскочила на ноги. Ноздри ее раздувались.
«Что за сучонка? – подумал Раххам. – Тощая, безгрудая, бледная нахальная девка! Разве это зад женщины?»
«Черт меня возьми! – подумала Лора. – Этот парень – педик! Точно, педик!»
В коротком шелковом халате, с распущенными волосами она должна выглядеть потрясающе!
– На, – сказал Раххам, кладя на стул принесенную одежду. – Надень!
Лора посмотрела на то, что он принес. Ну ясно, солдатская форма! Ничего лучшего у них не нашлось!
– Быстрей! – бросил Раххам.
Лора послала ему убийственный взгляд и развязала пояс халата. Раххам брезгливо отвернулся.
«Точно педик», – решила Лора.
Одежда пришлась впору. Только пятнистые шорты немного тесноваты. Лора застегнула ремень и остановилась перед зеркалом. А что, не так уж плохо! Мужская одежда ей идет. А этот ровный загар делает ее длинные ноги еще красивее.
«Так‑то тебе должно больше понравиться, мистер педруччио?» – подумала Лора.
– Эй! – произнесла она.
Раххам повернулся.
«Ни дать ни взять – сопляк‑новобранец, – оценил он. – Будь я молодым Саяновым – и близко не подошел бы к такой глисте. Сомнительный план, очень сомнительный…»
– Хорошо, – сказал он холодно. – С тобой будет говорить важный человек. Идем!
«Еще один черномазый!» – подумала Лора. Но ошиблась.
В комнате, обставленной как гостиная, ее поджидал белый. Худощавый загорелый мужчина лет сорока в военной форме и с кобурой на поясе. Впрочем, среди людей, которые окружали Лору после похищения, только Раххам не носил оружия.
Военный отложил в сторону журнал и устремил на нее серые равнодушные глаза. Череп его, туго обтянутый кожей, напоминал лошадиную морду.
«Англичанин?» – предположила Лора.
– Сядь! – приказал военный, и Раххам подтолкнул девушку к креслу без подлокотников посередине комнаты.
– Я – полковник Рейман, – сказал военный безразличным голосом по‑английски.
– Лора Кострова! – произнесла девушка.
– Кострова? – Военный чуть заметно усмехнулся. – Меня не интересует, как вас зовут. А что меня интересует?
– Откуда я знаю?
– Могла бы и догадаться, – полковник перешел на русский язык, изрядно удивив Лору. – Меня очень интересует твой друг, Тенгиз Саянов. Хотелось бы с ним встретиться. Ты поможешь?
– Даже не подумаю! – сердито фыркнула Лора. – Имейте в виду, я гражданка России! Мое похищение не пройдет вам даром! Вы пожалеете!
– Напугала, – полковник усмехнулся. – Всему миру известно, что твоей России наплевать на своих граждан.
Лора не нашлась, что ответить.
Рейман наблюдал за девушкой очень внимательно. Он полагал, что с первого мгновения должен определить, кто перед ним, и найти верный подход. Опыт многочисленных допросов показывал, что первое верное впечатление помогает избежать ошибок и сэкономить время. Он знал также, что первоначально Вулбари предполагал, что сам справится с этой девушкой. Но она оказалась Шейху не по зубам. Вернее, он не хотел отдавать ее своему палачу из опасения нанести непоправимый вред будущим отношениям с Саяновым‑старшим.
– Вы должны немедленно доставить меня обратно! – заявила Лора, ободренная молчанием полковника. – В этом случае я буду просить, чтоб к вам отнеслись снисходительно.
– К сожалению, – Рейман улыбнулся, показав крупные зубы, – к моему большому сожалению, твое похищение организовано не мной. Иначе здесь сейчас был бы твой дружок, а не ты, маленькая никчемная паршивка!
Лора попыталась вскочить со стула, но рука стоящего позади Раххама нажала на ее плечо и не дала подняться.
– Но у нас нет Саянова, а есть ты, – продолжал полковник ровным холодным голосом. – Потому мы удовольствуемся тем, что есть. Хочу, чтобы ты поняла: твое похищение – не моя работа. Но то, что с тобой до сих пор обращались сдержанно, – мой приказ. И он останется в силе, если ты сумеешь стать полезной. Если же ты не сумеешь оказаться полезной мне, то окажешься полезной полутора сотням парней здесь, на острове.
Полковник достал сигарету, не спеша прикурил.
– И это, детка, не самое страшное, что может с тобой случиться. Например, кое‑кто из этих дикарей до сих пор не прочь принести жертву своим африканским демонам. Не уверен, что те, кому ты придешься по вкусу как женщина, окажутся сильнее тех, кто захочет попробовать, какова ты на вкус.
Полковник откинулся в кресле и выпустил облачко дыма. Всем своим видом он демонстрировал, что не испытывает неприязни к Лоре. Ни неприязни, ни симпатии. Он работает, а девушка – предмет его работы. Вот в этом‑то и был весь ужас.
Лора побледнела и прикусила губу.
«Ты не запугаешь меня, урод!» – подумала она.
Но это была пустая бравада. Он ее уже запугал.
– Хочешь закурить? – спросил Рейман.
Лора кивнула.
Пачка «Честерфилда» перелетела через голову девушки и была поймана тем, кто стоял у нее за спиной. В рот ей вставили сигарету (как будто руки ее были связаны), поднесли огонь.
– Ну так как? – спросил полковник, глядя на Лору, как энтомолог смотрит на насажанную на булавку бабочку.
– Можно мне подумать? – пробормотала Лора, выгадывая время.
– Конечно, можно, – разрешил Рейман. – Пять минут! – И демонстративно взглянул на часы.
– А если я откажусь?
– Через полчаса, – любезным голосом произнес полковник, – возвращается ночной патруль. Они немного поохотились сегодня. А стоит этим парням пролить кровь, как они становятся сущими дьяволами! – Рейман снисходительно улыбнулся. – Откажешься – и тебя отведут к ним. А завтра – снова ко мне. Итак?
«Надо спросить, что ему от меня нужно!» – лихорадочно подумала девушка. Но губы ее уже произнесли ответ:
– Да, я согласна!
«Господи, неужели все это происходит со мной? Он меня загипнотизировал!»
– Вот и хорошо, – кивнул Рейман. – Даю слово: если наше общение с семейством Саяновых пройдет успешно, ты будешь свободна.
«Врет!» – с отчаянной уверенностью поняла Лора.
Полковник стряхнул пепел в изящную бронзовую пепельницу. Взгляд Лоры остановился на ней… На краю пепельницы было выгравировано: «Дорогому коллеге Олегу Тенгизовичу Саянову – от…»
Кто подарил Олегу Саянову пепельницу, прочесть было невозможно, да и не важно. Догадка вспыхнула в мозгу Лоры, едва она взглянула на золотые буквы надписи. Она поняла, где она.
«Козий Танец!»
Остров, который купил дядя Тенгиза!
А теперь здесь заправляют черные, которыми командует белый полковник с лошадиной мордой! Ценная информация. Только непонятно, что с ней делать.
– Для начала, – произнес Рейман, – ты напишешь письмо.
– Письмо?
Полковник сделал знак, и на колени ей лег планшет с листом бумаги и ручкой.
«Главное, чтобы Тенгиз не попал сюда! – подумала девушка. – Ему тогда будет так же плохо, как и мне. А я стану ненужной. Меня… просто убьют!»
По телу ее пробежала дрожь.
– Делай то, что я приказываю, и тебе не причинят вреда! – заверил ее Рейман. – А теперь пиши: «Мой дорогой…»
Неуверенной рукой Лора взяла ручку. Полковник неотрывно глядел на нее. Позади раздавалось посвистывающее дыхание Раххама.
«Похоже, у него был перелом носа», – пришла в голову Лоре неуместная мысль.
– Мой дорогой! Прости, что оставила тебя одного! – диктовал Рейман. – Но я знаю, что ты теперь вне опасности, а у меня дома приключилась беда. Люблю, целую, береги себя! Твоя Лора!
Появившийся из‑за спины девушки Раххам взял листок и передал его полковнику. Тот прочел.
– Неплохо, – одобрил он. – Вижу: мы поладим.
«Хрен тебе!» – подумала Лора.
– Сержант, – произнес Рейман. – Отведи девушку в номер шесть. И распорядись, чтобы у нее было все необходимое. – И добавил на суахили: – Сейчас не до этой сучки, но она нам еще пригодится.
«Давай, давай! – злорадно думала Лора, выходя из гостиной. – Неужели ты думаешь, что Тенгиз не отличит мой слог от твоего, солдафон?»
Ей и в голову не приходило, что Рейман вовсе не намерен передавать написанное Тенгизу Саянову. Это был всего лишь очередной этап приручения пленницы.
Комнатка, которую отвели Лоре, была поменьше предыдущей. И обставлена победнее. Маленькое окошко было забрано решеткой. Лампа на потолке бросала вниз вертикальный пучок света. Еще здесь была узкая армейская кровать, черный письменный стол, явно принесенный из другого места, и обитый красной тканью стул.
Лора, которой все равно нечем было заняться, подергала ящики стола. Они были заперты. Все шесть. Но это не было препятствием, потому что Лора заметила ключ, торчащий в одном из замков. И ключ этот подходил ко всем ящикам. В этом девушка немедленно убедилась, открыв их один за другим.
Два ящика были пусты. В третьем лежал CD‑диск. В четвертом – какая‑то распечатка. Света было довольно, чтобы Лора могла читать.
Первая же страница заставила Лору забыть обо всем. Усевшись на кровати, она взялась за рукопись всерьез, и спустя несколько минут мурашки забегали по ее коже.
Прошло полчаса, час, два… Лора поглощала страницу за страницей. Она прервалась только один раз, чтобы завернуться в одеяло: ее бил озноб.
Девушка читала до самого рассвета, до тех пор, пока не добралась до последней страницы. И только тогда, закрыв утомленные глаза, девушка растянулась на узкой кровати, позабыв выключить свет. Прочитанное перевернуло ее мир. Если написанное – правда (а у Лоры не было сомнений в том, что это именно так), то происходящее с ней самой по сути совершенно незначительно. А вот то, что ждет ее в будущем на этом острове, станет потрясающе интересным! Лора не спала уже больше тридцати часов, но спать ей не хотелось. Несмотря на резь в уставших глазах. Какой там сон! Возможно, прямо сейчас, нет, не сейчас – ведь уже светло, – но следующей ночью произойдет нечто, после чего ни у этого полковника с лошадиным лицом, ни у остальных не останется ни времени, ни желания заниматься ею, Лорой Костровой. Девушка перевернулась на живот и посмотрела в крохотное оконце. Может быть, уже произошло?
Ждать – нелегко. Но она подождет. И Лора потянулась к разбросанным в беспорядке листам. Надо собрать их и положить обратно, чтобы никто, кроме нее, не смог это прочесть.
Рукопись вернулась на прежнее место. Лора была готова пожертвовать всей своей домашней библиотекой, чтобы узнать, отчего дневник оборвался на самом интересном месте.

Глава шестая
Власть зла

«Брат!»
Это было последнее, что услышал Тенгиз.
Зеленый туман стал голубым, затем – серебряным и наконец пропал, не оставив после себя ни вещества, ни цвета.
То был не сон. И не беспамятство. Тенгиз существовал, но не осознавал себя как человек. Или как что‑то, что можно осознать или вообразить. Но тем не менее, он – был. И существовал. И смыслом, и плотью его существования было чувство. Чувство Любви.
Ни тела, ни сознания, ничего конкретного или определенного. Возможно, Тенгиз был сгустком серебряной водяной пыли, солнечным зайчиком, бликом, крохотным светлячком, чей огонек потерялся в сиянии. Сиянии настолько ярком, что лишь волосок отделял его от абсолютной тьмы. Любовь. Чувство, как и само слово, было всеобъемлющим. В нем были и безграничное доверие, и непередаваемая нежность, и абсолютная преданность. Все, что мог бы приписать этому слову человеческий разум.
Но было и то, о чем никакой разум не мог и помыслить. Ничего лучшего Тенгиз не смог бы пожелать. Ни в жизни, ни в посмертии. А если он умер, то, Господи, за какие великие дела удостоен подобного невыразимого блаженства?
Понимание того, что с ним происходит, пришло к Тенгизу внезапно. Где‑то на задворках уходящего сознания, утраченной жизни и воли возникли два слова: Святая Молитва.
И еще: понимание, что эта Молитва – не его…
– Возьми его, Мякоть Жемчужницы, – произнес мужской голос на языке Древних. – Унеси его, но не трогай: он предназначен не тебе.
– Почему, владыка? – дрожащим от предвкушения голосом проговорила Древняя. – Почему? Я – жажду!
– Не тебе! – отрезал мужской голос.
Это было больше, чем слова. Мякоть Жемчужницы сникла и погасла.
– Он – вне твоей власти, – более мягко произнес ее господин. – И он, и его тело. Там, где он сейчас, нет ни тебя, ни меня. Но он – вернется. Но не для тебя. Рожденная‑В‑Радость соединится с ним, когда огонь вернется в его тело.
– А он вернется?
– Да. И сделает свой выбор. Правильный выбор, потому что он – мой брат! Его жизнь принадлежит мне, а не Госпоже.
– Он – твой брат! – пропела Мякоть Жемчужницы.
Любовь, разочарование и понимание смешались в ее голосе.
– Тогда я возьму этого! – умоляюще проговорила Древняя.
Правая рука ее поддерживала обмякшее тело Тенгиза, не давая ему упасть. Левая же – коснулась щеки Таррарафе.
– Возьму его! – повторила Мякоть Жемчужницы.
Невероятным усилием масаи сумел отклониться.
Меньше чем на дюйм. Мякоть Жемчужницы рассмеялась – звук тысяч хрустальных колокольчиков, – и ладошка ее легла на крепкую шею Таррарафе.
– Госпожа соединит нас! – пропела Древняя.
– НЕТ! – Голос мужчины накрыл хрустальный звон, как удар бронзового колокола. – Нет! Твоя ночь еще не пришла! Повинуйся мне!
Власть вновь была проявлена. Мякоть Жемчужницы не могла противостоять. Но могла – принять.
– Да, – произнесла она и тихонько вздохнула. – Ты – владыка!
Отпустив шею Таррарафе, Древняя покрепче обвила талию Тенгиза и повлекла‑понесла его к собственному ложу. Там, уложив человека на подстилку из ароматной чуть подсохшей травы, Древняя на некоторое время погрузилась внутрь себя, прислушиваясь к зову Госпожи. И, осознав этот зов, с пониманием оглядела лежащего у ее ног.
Владыка сказал правду. Сейчас это слабое Дитя Дыма было вне власти Древних. Мякоть Жемчужницы могла его убить. Но даже сила Госпожи не могла бы вернуть огонь желания в обмякшее безвольное тело. Для того чтобы соединиться с Древней, этот человек должен был сам пожелать этого. Воля этого человека была недоступна чарам Древних. Только тело.
Тонкие пальчики Древней прикоснулись к голове человека. Эти пальчики, способные разорвать плоть с такой же легкостью, с какой сильный мужчина рвет гнилую тряпку, сейчас были ласковей касания беличьего хвоста. Или солнечного луча в час восхода. Мякоть Жемчужницы ласкала тело Тенгиза неторопливо, старательно и с абсолютным вниманием. Так кошка вылизывает котенка. Она не забыла, не пропустила ни самого крохотного участка кожи, ни единой складки, ни одного укромного уголка. Она как бы помечала Тенгиза этими прикосновениями, и капельки незримой силы, стекавшие с ее пальцев, впитывались такими же незримыми порами смертного тела Тенгиза. То был древний обряд, подсказанный Госпожой. Дети Дыма слабы. Их воля обычно идет на поводу у желаний тела. А тот, кто их создал, предоставил им свободу выбирать. Выбирать самим. В отличие от Древних. Зато теперь, когда Дитя Дыма очнется, тело его окажется на стороне Мякоти Жемчужницы. Но хватит ли у нее смелости преступить запрет Владыки? Должно хватить, ведь Госпожа хочет другого. И Госпожа – сильней!
Древняя тихонько засмеялась, оглядев тело мужчины, лежащее у ее пушистых колен. Все оно, от макушки до пальцев ног, мерцало и переливалось огнем Мякоти Жемчужницы. Человек очнется и соединится с Древней. Он будет первым, кто соединится с Мякотью Жемчужницы. А она будет первой из рожденных от семени Владыки, кто обретет соединение. Мякоть Жемчужницы насладится человеком, примет его семя и отдаст жизнь человека Госпоже, как та желает. Пусть только он очнется…
Таррарафе ощутил прикосновение Зла. И страх дал ему силу на короткий миг вернуть власть над собственными мышцами. Но силы этой хватило лишь на то, чтобы немного откинуть голову назад. Слишком мало силы, чтобы бежать от Зла с голосом женщины. И когда по велению мужского голоса Древняя оставила масаи, тот не обманулся. «Мужчина», «женщина» – человеческие слова, не более. Мужчины и женщины остались там, наверху, в мире жизни. Здесь же лишь духи Зла окружали Таррарафе. А от Зла исходит только Зло.
Безумный страх укреплял силу масаи. Тот, с мужским голосом, погасил его. Вот потому‑то он был для Таррарафе опасней женского духа! Потому что – сильней. Счастьем будет, если Таррарафе умрет! Но масаи не слишком на это надеялся.
– Ласкающий Ветер! – позвал тот, кого Мякоть Жемчужницы назвала Владыкой. – Подойди!
Он мог бы не говорить вслух, позвать Древнюю мысленно. Но каждое новое слово было стежком, укрепляющим ткань его собственного мира.
Избранная им Древняя оставила менее удачливых и приблизилась.
– Ласкающий Ветер, хочешь ли ты вновь соединиться?
– С тобой?
Древняя застыла, не смея прикоснуться к своему повелителю. Но желание объяло ее.
– Нет.
Слово, как нежное, но властное прикосновение, отодвинуло Древнюю назад.
– Дитя Дыма? Он? – Ласкающий Ветер быстро повернулась к Таррарафе.
Разочарование ее растаяло. Придя из прошлого, Древние существовали только в настоящем. И жили только им.
Потому чувства их были переменчивы, как языки пламени.
– Он.
Голос повернул Древнюю, и ладони ее легли на запястья Данилы Жилова.
– Иди!
Ласкающий Ветер повиновалась приказу Владыки с куда большей охотой, чем Жилов – ее собственному. Но мышцы Жилова, его тело, идеальный инструмент, созданный десятилетиями тренировок, – все стало чужим. Ласкающий Ветер одарила своего повелителя потоком признательности. Она была счастлива.
Таррарафе слышал, как увели Носорога. Масаи знал: теперь его очередь. Десятки злых существ теснились вокруг, непроглядная тьма была пропитана запахом Зла.
Таррарафе помнил немало заклинаний против злых чар. Но любое заклинание должно быть произнесено, подкреплено движением и соединено с миром посредством предмета. Такова магия черных. Таррарафе ничего не мог противопоставить Злу, когда горячая рука обняла его торс. Горячая сильная рука с кожей гладкой, как обратная сторона лепестка мтолу. Прикосновение более страшное, чем касание холодной чешуи удава. Злой дух увлек масаи в темноту логова, и через несколько мгновений Таррарафе был распростерт на полу пещеры. Тьма окончательно сгустилась над ним.
Не властный шевельнуть даже веком, масаи чувствовал всё. Высохшие травинки, от которых зудела кожа спины, твердость и прохладу каменного основания пещеры под соломенной подстилкой, сухой и прохладный воздух подземелья. Ни в одной из пещер масаи не встречал подобного воздуха.
Но сильней всего был лишающий мыслей аромат той, что творила над ним чары. Это был запах, от которого мышцы живота Таррарафе каменели, а по позвоночнику струился огонь. Это был дурман женственности невероятной силы. В сравнении с ним снадобья, которыми его отец снабжал девушек для очарования женихов, были – как глоток затхлой теплой воды из кожаного бурдюка в сравнении с прохладной влагой струящегося источника. Запах этого тела превращал масаи в животное.
Таррарафе боролся, как мог. Он не в силах был перестать дышать. Но принудил себя вслушаться в звуки вокруг. Сначала это мало помогло. Но потом он уловил совсем рядом хруст и негромкое чмоканье. Словно в нескольких шагах от масаи пиршествовал леопард. Придавленный ужас в нем вырвался на свободу. Масаи даже как‑то сумел повернуть голову в нужную сторону, и сквозь дурманящий аромат просочился тяжелый, тошнотворный запах внутренностей. И запах свежей терпкой крови. Запах человеческой крови!
Теперь страх масаи был настолько силен, что он сумел даже приподняться на своем твердом ложе. Страх бушевал внутри, пульсировал в висках, взбухал в горле.
Еще чуть‑чуть – и у масаи достанет сил, чтобы драться!
Пустое. Легкий толчок в грудь – и он опрокинут на спину, неуклюжий и беспомощный, как новорожденный щенок. Руки и ноги Таррарафе дергались, но железные пальцы стиснули его колено, и острая боль пронзила бедро. Древняя сорвала повязку с его ноги. Сорвала и припала к открытой ране жадным ртом.
Масаи ощутил, как губы злого духа коснулись его мяса. Он ощутил, как существо высасывает его кровь… и боль. Рана перестала болеть. Вот тут‑то Таррарафе испытал настоящую панику. Масаи плюет на боль. Но ведь и ребенку известно: когда пьявка, летающий вампир, или вампир в образе женщины или мужчины присасывается к человеку, боли нет. Потому что с кровью в нутро вурдалака уходит жизнь. Нет!
Сила, почти равная прежней силе масаи, наполнила его тело. Он рванулся, схватил существо за гладкие горячие плечи, нащупал тонкую женскую шею и сдавил ее изо всех сил…
Через мгновение Таррарафе был снова опрокинут на спину. И сила его иссякла. Правда, губы существа оторвались от раны, но теперь нечеловечески горячее тело навалилось на Таррарафе сверху, руки и ноги масаи оказались прижатыми к полу, а сам он лишь слабо трепыхался под телом, таким же тяжелым, как его собственное. А потом существо поцеловало его. Поцеловало так, как целуют белые женщины. Впилось губами в губы Таррарафе, и он ощутил на языке соленый вкус собственной крови. Рассудок масаи помрачился от ужаса, которому он дал полную волю.
Бесполезно! Существо не боялось страха Таррарафе. Легкими движениями тела оно попросту гасило судорожные содрогания своей жертвы. Но что самое ужасное – страх не парализовал, а усилил страстное желание, которое порождал запах женского тела. Масаи был Пищей для утоления ее голода. И был беспомощен, как ребенок в когтях леопарда. Ужас и наслаждение смешались, раскаленной иглой пронзив позвоночник Таррарафе. И он понял, что может лишь покориться Судьбе. Судьбе тем более страшной, что теперь масаи очень хорошо знал, какой она будет.
Когда Тенгиз пришел в себя, первым, что он услышал, был жуткий полузадушенный крик, вырвавшийся из горла Таррарафе.

Глава седьмая
Шейх и полковник

Еджав Вулбари был взбешен. Ему требовались немалые усилия, чтобы держать себя в руках.
– Шестеро убиты! Одиннадцать ранены! И еще трое пропали без вести! Да к тому же на острове – диверсанты! Вы скверно справляетесь со своими обязанностями, полковник!
Рейман пожал плечами. Глаза его были пусты и холодны, как северное море, на берегу которого он родился пять десятилетий назад.
– Отчасти склонен с вами согласиться, сэр, – проговорил он без тени смущения или раскаяния. – Но обращаю ваше внимание, что, хотя эти трое, проникшие на остров и сумевшие ускользнуть в тропической темноте, мастера своего дела, поимка их – дело нескольких часов. Наши потери незначительны. Это же неизбежные тактические издержки. Война, сэр. Сегодня мы прочешем остров от берега до берега, не так уж он велик, и исправим ночные ошибки. Заверяю вас: все будет в порядке. Эти трое представляли бы угрозу, если бы могли покинуть Козий Танец, а это исключено. Очень скоро, сэр, у вас будет возможность познакомиться с этими ловкими ребятами. Ей‑богу, на таких парней стоит взглянуть!
Вулбари испытующе оглядел своего военного советника. Нет, Рейман не пытается обмануть. А раз так, на слова полковника вполне можно полагаться. Шейх, с презрением отзывавшийся о белых в кругу своих родственников и подчиненных, на самом деле доверял белым офицерам куда больше, чем черным. И дело было даже не в знаниях или опыте. За такие деньги можно отыскать и черного, ничуть не уступающего в профессионализме полковнику Рейману. Но какому черному он сможет настолько доверять?
– Тактические издержки! – проворчал Вулбари. – Раххам сказал: вы обломали девчонку, полковник?
Рейман поморщился:
– Это не работа для солдата, сэр. И полагаю: нам совершенно все равно, будет она трястись от страха или нет.
– Если коза блеет, леопард придет скорее! – заявил Вулбари.
– Возможно, он уже пришел.
– Ночная компания? Вряд ли. Саянов‑младший, насколько мне известно, относится к сорту умников, а не солдат.
Голос Вулбари звучал естественно. Он немного жалел, что не предупредил полковника, какого сорта гости явились на остров. Но теперь – поздно. Полковник будет недоволен, что такую важную информацию от него скрыли. И вдобавок вину за ночной инцидент придется разделить поровну. А это неправильно. Так что пусть выкручивается сам. Именно за это Вулбари ему и платит.
Белый между тем продолжал говорить.
– …С таким отцом совершенно не обязательно стрелять самому. Он мог нанять профессионалов. Вы согласны, сэр? – Сложив ладони пирамидой, полковник откинулся в кресле и, прищурившись, посмотрел на Вулбари.
Шейх промолчал.
– Так или иначе, но мы узнаем об этом еще сегодня, – сказал полковник. – И есть еще один вопрос, который я хочу решить сегодня, господин Вулбари.
– Да, полковник?
– Женщины, – произнес Рейман. – Я считаю целесообразным доставить сюда, на Козий Танец, не менее дюжины женщин для обслуживания моих солдат. Погодите, сэр! – воскликнул он, заметив, что кандидат в президенты собирается ответить отказом. – Я знаю вашу точку зрения и гарантирую, что сумею избежать внутренних конфликтов. Кое‑кто из моих людей уже страдает сексуальными галлюцинациями. Если подготовительный период продлится еще месяц, многие мои подчиненные станут неуправляемыми.
– Есть целые армии, полковник, целые армии, вполне обходящиеся без борделей!
– Есть, сэр. Но армии эти пригодны разве что для инженерных и сельскохозяйственных работ.
– Я обдумаю ваши слова, полковник! – холодно произнес Еджав Вулбари. – Вы свободны.
И полковник ушел.
Взглянув на часы, Вулбари посидел минут пять с закрытыми глазами, затем вынул из ящика молитвенный коврик и расстелил посреди гостиной. Как всякий новообращенный (пусть даже и из политических соображений), кандидат в президенты очень серьезно относился к своим религиозным обязанностям.
Пока Шейх взывал к Аллаху, его военный советник размышлял над тем, что сам он недавно определил как сексуальные галлюцинации. И, вспоминая свою утреннюю беседу с Веерховеном, все более склонялся к мысли, что галлюцинациями тут и не пахнет.
Хотя несколько часов назад, когда лейтенант явился к нему, Рейман, здорово расстроенный неудачей ночной операции, не воспринял сказанное Веерховеном всерьез.
– Вы полагаете, лейтенант, что эта красотка с ногами козочки вам не приснилась? – рассеянно спросил полковник.
Мысли его все еще были заняты результатами недавних действий. Капрал, чье тело сейчас лежит в морге, не взял с собой радиопередатчик. Это была ошибка Реймана. Его недосмотр. Любая неудача солдат – неудача самого Реймана. Полковник редко допускал ошибки. Очень редко. Потому что никогда не повторял их дважды. Все было тщательно продумано. И любое действие подстраховано. Первая группа могла упустить «гостей». Она могла даже потерять пленников в результате неожиданной атаки. Больше того, Рейман допускал, что эта тройка – не единственные диверсанты, высадившиеся на остров.
Полковник был далек от того, чтобы полагать врага более глупым, чем он сам. Но вторая группа полковника, люди, специально подготовленные к ночному бою, вступив в прямой контакт с врагом, никак не могли его потерять на такой крохотной территории, как Козий Танец.
– Значит, очень красивая, да? – Полковник усмехнулся.
– Настоящая валькирия! – горячо воскликнул лейтенант. Рейману следовало обратить внимание на возбуждение своего обычно спокойного офицера. – И настоящее чудовище! Сэр, моя жизнь подвергалась серьезной опасности!
– Что ж, лейтенант, на то вы и боевой офицер, – усмехнулся Рейман.
– Вы мне не верите, полковник! – сердито сказал Веерховен. – Вспомните хотя бы об отпечатках копыт! О которых говорил М'Батт!
«М'Батт, – подумал полковник. – Вот это действительно серьезная потеря».
Зулу‑следопыт был очень ценен. Почти так же, как Бичим. Уму непостижимо, куда он мог деться. Если М'Батт убит…
– Уверен, сэр, это она! Это ее следы!
– Думаю, мы недостаточно знаем фауну острова, – ответил Рейман. – Разрешаю вам заняться зоологией, когда закончите с основными работами.
«Он издевается!» – подумал Рихард.
Но полковник не издевался. Просто в его военном опыте не было места для валькирий с копытами.
– А дверь? – напомнил Веерховен.
– Дверь? – До их разговора Рейман еще не заглядывал в домик лейтенанта. – Если вы, лейтенант, готовы показать мне запись…
– Камеры… – Веерховен смутился. – Камеры, по неизвестным причинам они вышли из строя, когда… когда существо проникло в помещение!
Лейтенант не пожелал признаться, что не захотел следить за собственной спальней.
– Существо… По неизвестным причинам… – Рейман хмыкнул. – Лейтенант! Послушайте меня! – В голосе полковника появился металл. – На территории острова трое вооруженных и очень опасных диверсантов. И они беспокоят меня куда больше ваших ночных кошмаров. Потому я собираюсь сегодня же прочесать Козий Танец снизу доверху. Если вместо троих вооруженных мужчин я обнаружу прекрасную нимфу, которая пристает к моим солдатам, вы услышите мои извинения. Можете идти, лейтенант!
Со времени разговора Ленарта Реймана с Рихардом Веерховеном прошло два часа. И у полковника было достаточно времени, чтобы подумать. И чем больше он думал, тем яснее проступал неизвестный фактор. Рейман не знал, в чем или в ком выражен этот фактор. Но он – был. Все данные говорили об этом. Раз так, логический ум полковника уже не мог отвергнуть ни одну гипотезу. Даже самую абсурдную. Ленарт Рейман был очень обеспокоен.
Но он был бы обеспокоен еще больше, если бы мог догадаться о силах, с какими должен был столкнуться.

Глава восьмая
Брат Бога

Когда Тенгиз пришел в себя, у него возникло ощущение, что он несколько часов поджаривался на солнце. Кожа горела, мысли путались, в горле пересохло. Однако солнцем здесь и не пахло.
Чьи‑то руки ласково коснулись его лица. Однако даже это нежное прикосновение было неприятно. Из‑за саднящей ножи.
– Пить, – прохрипел он.
Негромкое шуршание, слабое движение воздуха. Тот или та, находившаяся рядом с ним, ушла.
Тенгиз прислушался. Звуков вокруг было довольно: постукивание, шорохи, чьи‑то чуть слышные голоса, всплески, похрустывание… Очень много звуков – и ни одного подсказывающего, где он и как здесь очутился. Последнее, что Тенгиз помнил, – это Жилов, взмахом ножа отсекающий верхушку кокосового ореха. Привкус этого ореха до сих пор был у него во рту, хотя доминировал все‑таки вкус смешанного с песком кошачьего дерьма. Может быть, ему снова дали по голове? Это было бы несправедливо – получить по голове, уцелев во время предыдущего кошмара. Скверные воспоминания всегда сохраняются лучше хороших. Тенгизу не нужно было напрягаться, чтобы грохот выстрелов и вспышки разрывов ожили в его памяти. И отчаянный бег «не‑знаю‑куда» через ночной лес… Как же он здесь очутился? Его похитили? Судя по самочувствию – очень возможно. И где тогда Жилов с Таррарафе? Если они на свободе – у Тенгиза есть шанс.
Крик. Он слышал чей‑то крик, когда пришел в себя… Или – показалось?
Молодой человек пошарил вокруг и убедился, что лежит на жалкой соломенной подстилке, кое‑как прикрывающей каменный пол. Какой‑то каземат? Тюрьма?
Тенгиз сел. К его удивлению, тело вполне повиновалось. Хотя кожа по‑прежнему горела. Может быть, стоит встать и прогуляться?
Тенгиз не успел осуществить свое намерение. Рядом раздались шаги – цоканье каблучков по каменному полу, – и, когда шаги смолкли совсем рядом с ним, в руке Тенгиза оказался гладкий цилиндр толщиной с руку. Он ощупал его поверхность: похоже на бамбуковый ствол. И тут ноздрей его достиг восхитительный свежий запах ключевой воды.
Тенгиз пил долго. Судя по весу, в стволе содержалось не меньше литра жидкости. Тенгиз выпил всё, и ему сразу стало легче. В голове прояснилось.
– Хорошо?
Значит, это женщина! Черт возьми, чудесный голосок!
– Значительно лучше! – поблагодарил молодой человек. – Где я?
Вместо ответа женщина взяла его руку и положила на что‑то горячее и упругое. Тенгизу достаточно было слегка сжать пальцы, чтобы убедиться в правильности первого ощущения. Совсем неплохого ощущения. И тут Тенгиз сообразил, что на нем нет никакой одежды. Даже плавок, в которых он выбрался на остров.
Женщина засмеялась, и смех этот заставил Тенгиза задрожать. Чудесный смех! Волнующий! Возбуждающий! Многообещающий! Он был как наркотик! И Тенгиз был чертовски взволнован! От этого восхитительного бархатного смеха все мысли, кроме одной, исчезли из его головы.
– Оставь его!
Еще один женский голос. Такой же очаровательный, но на пол‑октавы ниже.
Тенгиз был слегка разочарован, когда ладошка, прижимающая его руку к восхитительной на ощупь груди, исчезла. И грудь – тоже. Хотя женщина по‑прежнему была рядом: Тенгиз чувствовал ее тепло.
Другая рука коснулась его кисти. Такая же горячая, но более широкая. Все же не настолько широкая, чтобы не утонуть в ладони Тенгиза, когда он сжал пальцы… и был рывком поставлен на ноги. У этой женщины была сила тяжелоатлета.
Тенгиз тут же отпустил руку и шагнул назад.
– Полегче, милая, – произнес он.
Первая женщина засмеялась. С вызовом.
– Пойдем со мной!
Предплечье Тенгиза сжали сильные пальцы. С такой безошибочной точностью, словно вокруг не царила непроглядная тьма. В голосе говорившей не было ни малейшего сомнения в том, что Тенгиз подчинится.
– Ну нет! – решительно воспротивился Тенгиз. – Твоя подружка мне больше по душе!
Он попытался освободиться от стальной хватки, но не преуспел в этом.
– Меня зовут Мякоть Жемчужницы, – проговорила первая и снова засмеялась.
– Красивое имя, – пробормотал Тенгиз, все еще пытаясь выдернуть руку и испытывая сильное желание врезать как следует наглой незнакомке. Но Тенгиз был слишком деликатен, чтобы ударить женщину. Даже если она ведет себя как мужчина.
Вся гамма чувств проявлялась на лице Тенгиза, и Мякоть Жемчужницы получила большое удовольствие, глядя на свою сестру. Та совершенно растерялась. Ей было приказано обращаться с пленником бережно. Очень бережно!
Гнев Вечерней Луны обратился на Мякоть Жемчужницы. Выпустив руку Тенгиза, она попыталась ударить Древнюю по лицу. Мякоть Жемчужницы легко уклонилась. Она не собиралась драться с более сильной сестрой. А Луне нипочем ее не поймать! К тому же у Луны приказ повелителя: немедленно привести человека к нему.
Старшая Древняя снова посмотрела на упрямое Дитя Дыма. Она могла бы приказать Тенгизу следовать за собой. Но была уверена, что Мякоть Жемчужницы тут же вмешается и разрушит гибкую связь. Вечерняя Луна вздохнула. Этой ночью ей пришлось немало поработать.
Она устала и голодна. Правда, ей обещана награда…
Древняя еще раз вздохнула и пропела два коротких слова…
Тенгиз изо всех сил напрягал слух, пытаясь сообразить, что происходит. Женщина отпустила его, но что дальше?
Два звука один за другим ударили его в грудь, всосались внутрь и разлились по жилам, распространяя онемение. Как будто ему сделали инъекцию. Руки его бессильно повисли.
Вечерняя Луна в третий раз вздохнула и взяла строптивое Дитя Дыма на руки. Мякоть Жемчужницы не стала ей мешать.
– До свиданья! – пропела она вслед.
Тенгиз не мог двигаться и говорить тоже не мог. Но мог слышать и чувствовать. И не так трудно было сообразить, что его несут на руках. И несет женщина. Вот только куда она его несет и зачем? Тенгиз был не на шутку заинтригован. Настолько, что даже не испытывал беспокойства.
Длинные волосы, мягкие, пушистые, приятно пахнущие, щекотали лицо Тенгиза. Одна рука женщины держала его под колени, вторая – за плечи, так что голова Тенгиза запрокинулась. Руки у женщины были напряжены. Неудивительно: в молодом человеке несмотря на все мытарства оставалось никак не меньше восьмидесяти пяти килограммов, а несла она его уже минуты две. И, судя по ровному дыханию, могла нести еще долго.
Звук шагов изменился: стал глуше и как‑то иначе отражался от стен. Но вокруг по‑прежнему было темно. Ту, что его несла, темнота не смущала. Тенгиз попытался представить, как выглядит со стороны. Это было нелегко. Его лет двадцать не носили на руках.
«Какой у нее удивительный запах!» – подумал он.
И тут, совершенно неожиданно, в памяти Тенгиза всплыла картина: длинноволосая молочнокожая девушка с черным телом на руках. Лесная фея, несущая Таррарафе.
Он вспомнил! И все‑таки не испугался. Было нечто… что‑то, пока прячущееся в глубине памяти, что‑то отгоняющее страх. Хотя он прекрасно помнил всю сцену на берегу. А Тенгиз еще пытался сопротивляться! Еще одна картина: Данила, неуловимо быстрым движением метнувший нож, – и девушка, небрежно отбрасывающая оружие еще более быстрым жестом. Небрежно, как резиновый мячик. Только это был не мячик, а тяжелый, острый как бритва нож.
И еще – голос. Да уж! Там, где спасовал Данила, ему, Тенгизу, следует вести себя скромно. Голос! Нет, не зря Лора вбивала ему в голову: голос – это все!
«Бедная моя малышка Лора! – сокрушенно подумал Тенгиз. – Так мне и не удалось тебя вытащить!»
И все‑таки куда эта нимфа его несет? И где Данила, где Таррарафе?
Тенгиз уловил новый запах. Запах земли. Почвы. Раньше его не было.
Голова Тенгиза раскачивалась. Начала болеть шея. Казалось, его несут уже больше часа. Конечно, это было не так. Но терпение его давно иссякло. Только кому до этого дело?
Когда впереди забрезжил свет, Тенгиз решил, что его обманывают глаза. Но нет. Свет был настоящий. Он стал ярче, и та, что несла Тенгиза, остановилась.
– Положи, – сказал по‑русски мужской голос.
И Тенгиз тотчас узнал голос и вспомнил, откуда у него чувство безопасности. Оно было в слове, которое произнес этот голос там, в прошлом, за миг до того, как Тенгиза окутал зеленый туман. Это было слово «брат».
– Ты свободен, – произнес невидимый мужчина, и возможность управлять своими мускулами вернулась к Тенгизу. Его пальцы зарылись в песок, на который его положила нимфа.
– Сядь, – произнес голос.
Это были просто слова. Обычные слова, сказанные по‑русски без малейшего акцента. Тенгиз мог и не подчиниться, если бы хотел этого. И он остался лежать, только повернул голову, чтобы взглянуть на говорившего.
Зрелище было поразительное. В нескольких шагах от него, скрестив ноги, на песке сидел человек. Да, Тенгиз мог считать его человеком. Сидящий выглядел как человек. У него были вполне человеческие руки и ноги. И вполне человеческие черты лица. Такое лицо могло быть у шестнадцатилетнего юноши. Очень красивого юноши. Нечеловеческим было только одно: салатного цвета сияние, распространяющееся вокруг его тела и озаряющее все вокруг. Не слишком яркое, но достаточное, чтобы Тенгиз мог разглядеть песчинки около своей руки.
Сидящий подложил под себя одну ногу, а другую вытянул вперед.
– Я подумал, – проговорил он ласковым, полным обертонов голосом, – тебе будет неуютно в темноте. Но если ты против…
– Нет, – сказал Тенгиз, садясь. – Я не против, я немного смущен… – Он неуверенно рассмеялся.
Излучающий сияние улыбнулся в ответ. У него было сложение Аполлона и нежное лицо юной девушки.
– Я хочу, чтобы ты чувствовал тебя легко, – произнес он. – Ты знаешь: я не причиню тебе зла. Но хочу, чтобы ты понял: теперь никто не причинит тебе зла.
– А мои друзья? – спросил Тенгиз.
Потом он с гордостью вспоминал об этом вопросе.
– Им будет хорошо! – пообещал юноша. И ему невозможно было не верить.
– Ты можешь идти, – вдруг произнес сидящий, поворачивая голову.
Тенгиз проследил его взгляд: нимфа, та, что принесла его, все еще была здесь. И смотрела на Тенгиза. Уходить она явно не хотела.
Сияющий юноша поднял руку и произнес несколько слов на неизвестном Тенгизу языке. Девушка с ногами газели повернулась. Так стремительно, что Тенгиз вздрогнул: только что он видел ее лицо – и сразу спина, по которой струятся светлые волосы. Миг – и ее не стало.
Словно растворилась в воздухе.
– Почему… – Тенгиз замялся.
– Почему я расположен к тебе? – угадал его вопрос сияющий юноша. – Потому что я тебя люблю!
Нельзя сказать, что это было ответом.
Улыбка юноши стала еще лучистее.
– Ты мой брат! – произнес он с нежностью. – Ты – моей крови, Тенгиз Саянов.
– Я? – Тенгиз едва не подпрыгнул на месте.
– Мой отец – Олег Саянов.
– О! – Тенгизу нечего было сказать.
Сияющий юноша терпеливо ждал, пока Тенгиз возьмет себя в руки.
«Чем‑то он похож на принца Гаутаму, – возникла вдруг мысль в голове Тенгиза. – Только у него – светлые волосы. А отчего я решил, что у Гаутамы они были темными?»
Какой вздор, однако, лезет в голову!
– А где он сам? – спросил Тенгиз.
– Олег? Он – в мире Темной Луны. Умер.
– Отчего же он умер? – сказал Тенгиз без всякой задней мысли. Просто чтобы что‑то сказать.
Сияющий юноша перестал улыбаться. Его лицо вдруг стало холодно – и бесстрастно.
– Мой отец оскорбил Госпожу. Госпожа не прощает. Никогда.
– Госпожу? – Тенгиз ощутил беспокойство. – Это кто?
– Это – Госпожа, – произнес юноша ледяным голосом. – У нее тысячи имен. Люди звали ее Маат, Истиной, Великой Матерью, Владычицей, Неотвратимостью… Не думаю, что эти имена тебе интересны. Я зову ее Госпожой, как Древние. Но и она обращается ко мне «Господин»!
– А у тебя… есть имя?
– Есть. – В чарующий голос юноши вернулось тепло. – У меня тоже много имен, брат. Для тебя я – Анк. Так звали меня Дети Дыма много тысяч лет назад.
– Сколько лет, прости?
– Несколько тысяч. Четыре или пять… Тебе нужна более точная дата?
– Не обязательно, – качнул головой Тенгиз. – В любом случае ты неплохо выглядишь для своего возраста.
– Я еще старше, чем ты думаешь, – Анк подмигнул. – Правда, в те времена это был не совсем я… И все‑таки это был именно я.
– Что‑то я не очень понял…
– Со временем поймешь. Сейчас это не важно. Считай, что в те времена я был немного другим. Видишь ли, брат, тогда весь этот мир принадлежал мне. То было время, когда Имена Соединялись и все сущее было единым целым. Тогда, – проговорил он мечтательно, – мир был другим. Весь мир, а не только этот крохотный остров. И все было другим. И я. И Маат.
– Маат – это та, кого ты назвал Госпожой?
– Почти, – ответил Анк. – Имя многое значит, брат. Так что Госпожа – это не совсем Маат, а я… Для тебя я – Анк, но Древние зовут меня Тот. Тот‑Кто‑Властвует. Тот‑Кто‑Пришел.
– Древние – это… они? – Тенгиз кивнул головой в сторону темного зева коридора. – Эти твои девушки? С ногами газелей?
– Да. Ты радуешь меня! Да. Они – мои. Маат правит ими, их жизнью, смертью. В определенном смысле они и есть Маат. Но ты понял верно: они – мои.
Тенгиз понял, что коснулся важной темы, но развить ее не решился.
– Они гипнотизируют голосом! – сказал он.
– То власть Маат, – ответил Анк с оттенком пренебрежения. – Эта власть – ничто в сравнении с моей властью.
«Да он тщеславен!» – удивился Тенгиз.
Анк тут же развеял эту идею:
– Говорю, чтобы ты знал: тебе нечего опасаться их, брат. Их желания не совпадают с моими. Но они – ничто. Для тебя. Я тоже властен над всем живым. И не только…
– Над чем же еще? – спросил Тенгиз. Он физически ощущал силу Анка. И испытывал что‑то вроде ликования. Что это? Тоже чары? Или подсознание Тенгиза решило, что он и этот прекрасный юноша – в одной команде?
– Не только.
В руке юноши появилась короткая палка толщиной с большой палец.
– Вот это, – произнес он, – есть у меня, чтобы властвовать над неживым.
– Жезл? – спросил Тенгиз, пытаясь определить, что это такое. Смахивало на выкрашенный темно‑красным лаком кусок бамбукового стебля.
– Жезл? Нет. Моя свирель. Ей повинуется то, в чем нет истинной жизни!
– Свирель?
В сознании Тенгиза что‑то щелкнуло.
– Ты… Пан? – ошеломленно проговорил он.
– У меня много имен, – сияющий юноша погладил свирель длинными тонкими пальцами. – Было среди них и такое. Хотя то были не лучшие времена для меня. Что удивило тебя?
– Мифы, – пробормотал Тенгиз. – Значит, это правда?
– Конечно, – с готовностью подтвердил Анк. – В мифах всегда правда. Вот только какая… Жизнь творит историю, история создает миф, а миф создает жизнь. Во всяком случае, так говорил один из наших с тобой предков.
И он добавил еще что‑то на языке, которого Тенгиз не знал.
– Я не понимаю, – признался он. – Говори, пожалуйста, по‑русски, у тебя отлично получается.
– Я – из Древних, – сказал Анк. – В твоем понимании я – бог. А это право бога – говорить с каждым живым существом на его языке. И еще в моей памяти – жизнь моего отца, моего деда, прадеда и многих других. Так что иногда моими устами может говорить твой дядя Олег. Или – твой дед. Забавно, правда?
Тенгиз пожал плечами.
– В тебе мало веселья, – констатировал сияющий юноша. – Тебе не нравится это место, брат?
Тенгиз огляделся. До сих пор он обращал мало внимания на то, где оказался. И сейчас не нашел в этом месте ничего примечательного. Нечто вроде половинки куриного яйца с песчаным полом и гладкими глянцевыми стенами. Единственной «достопримечательностью» здесь был сам Анк.
– Идеальные формы, – произнес сияющий юноша. – Но если это тебя не радует, я могу… – Он поднес к губам свою бамбуковую свирель.
И призрачный купол озарился красками полярного сияния.
Зрелище было потрясающее. Тенгиз задохнулся от восторга… Но лишь на несколько секунд. Потом им овладело беспокойство. Он вспомнил о Лоре.
Неизвестно, читал ли его всемогущий брат мысли, но эмпатом он, безусловно, был. Сияние тут же погасло.
– Я с тобой, Тенгиз, – произнес Анк, голосом вливая в него часть собственной уверенности. – Говори – я пойму.
– Моя девушка, – проговорил Тенгиз. – Ее похитили несколько дней назад… Я думаю, она здесь, на острове…
– Только‑то? – улыбнулся Анк. – Я дам тебе другую.
– Нет!
– Понимаю, – кивнул юноша. – В моем мире есть немного и от вашего. Да, здесь на острове есть девушка. Только одна. Появилась два дня назад. Я видел, как ее привезли. Если ты этого желаешь, я приведу ее к тебе.
– Погоди, – забеспокоился Тенгиз. – Не так быстро. Это надо обдумать. Там полно солдат. Тебя могут убить!
– Меня? Дети Дыма? – Анк расхохотался. – Я терпел их, потому что мне было любопытно. До недавнего времени я даже не разрешал Древним поразвлечься с ними. Знаешь, мои девочки любят иногда развлечься с Детьми Дыма. Кроме того, им надо размножаться, а для этого требуется человеческое семя. Пока без него не обойтись. Однако, если я пожелаю, через час ни одного из этих грозных молодцев не останется на моем острове. Мне даже не понадобится их убивать. – Анк засмеялся. – Сейчас, как тысячи лет назад, одного моего желания хватит, чтобы они бросились наутек.
Тенгиз вдруг вспомнил свой недавний сон. Тонкая фигурка на вершине коппие. И карабкающихся к ней воинов.
«Это был он, – подумал Тенгиз. – Значит, этот сон был реальностью? Неужели я могу видеть сны о прошлом? Или это он внушил мне их?»
И все‑таки Анка следовало предостеречь.
– Ты не знаешь, какое теперь оружие, – предупредил Тенгиз. – Время стрел и копий давно миновало.
Анк смеялся так долго, что Тенгиз начал беспокоиться.
– Ты безмерно веселишь меня, – сказал он наконец. – Разве я не сказал тебе, что память моего отца, деда и прадеда – тоже во мне? Наш дед неплохо разбирался в оружии, а прадед – всю жизнь воевал. И отнюдь не копьем и клинком. Хотя клинком он тоже владел неплохо. Жаль, что тебя не научили нашему фамильному искусству. Хотя кое‑чему я могу научить тебя и сейчас. Сабля моего отца – у меня. Позже я покажу тебе ее. И научу, как ею пользоваться. Верь мне, брат! – Голос Анка снова стал бархатным. – Я приведу тебе твою девушку!
И Тенгиз поверил. Но эти властные обертона напомнили ему кое о чем и дали новый повод для беспокойства.
– Я пойду с тобой! – решительно сказал он.
– Не ревнуй, – Анк безошибочно угадал его мысли. – Дети Дыма не интересуют меня. Я соединяюсь только с Древними. И к настоящему Соединению я еще не готов. А самки… Прости! Дочери Детей Дыма меня не интересуют. Так что не ревнуй, брат.
– Я постараюсь. Можно спросить: кого ты называешь Детьми Дыма?
– Тех, кого ты называешь людьми, брат. Всех, в ком не течет наша кровь, кровь Древних.
– Но почему?
– Об этом мы поговорим позже, брат. У тебя еще будет время для вопросов. Очень много времени, куда больше, чем ты можешь предположить. Но сейчас я должен позаботиться о другом. Я должен излечить тебя. Ты должен стать по‑настоящему сильным. Ты должен радоваться жизни. Разве это не естественно?
– Извини, но я пока не вижу особых причин для радости, – признес Тенгиз.
– Это потому что ты болен. Но я излечу тебя, брат! – Анк поднялся.
– Погоди! – воскликнул Тенгиз. – Куда уходишь?
– Не бойся, – Анк одарил его еще одной сияющей улыбкой. – Теперь я всегда буду с тобой. Но сейчас сюда придет Ласкающий Ветер. Она принесет тебе поесть и будет нежна с тобой.
– Но постой… – Тенгиз вскочил на ноги. – Ты…
– Сядь!
Это был приказ. Ноги Тенгиза подогнулись, и он опустился на песок. А его могущественный брат повернулся и вошел в черное отверстие подземного коридора.
Сияющий ореол погас. Тенгиза вновь накрыла темнота.

Глава девятая
Полковник Рейман – о странностях острова

Полковник Ленарт Рейман сидел на складном стуле в тени, отбрасываемой выступающим краем кровли казармы. Отсюда он мог видеть часть плаца и ворота базы. Ворота эти по его распоряжению были закрыты, а караул при них – удвоен. Стволы спаренных пулеметов на сторожевых вышках контролировали очищенную от растительности полосу, окружавшую базу. Пулеметы управлялись из КЦ, но полковник с удовольствием продублировал бы электронику живым стрелком. Рейман не сделал этого лишь потому, что считал нецелесообразным демонстрировать свое недоверие Веерховену и его технике.
На земле, у ног Реймана, лежала карта острова. Это была увеличенная фотография Козьего Танца, сделанная с вертолета и лично доработанная полковником. Весь остров был разбит на десять зон, по числу групп прочесывания. Левое крыло должен был возглавить капитан Мубарик, правое полковник решил вести сам. Он только что закончил инструктаж, сейчас капитан Мубарик и девять командиров групп – три сержанта и шесть капралов – ждали, переминаясь с ноги на ногу, когда Рейман их отпустит. Тень от крыши не доходила до них, и беспощадное экваториальное солнце обрушивало на их головы потоки жидкого огня. Впрочем, солдатам было не привыкать, да и капитан Мубарик родился в Африке.
За спиной полковника черной мускулистой глыбой высился сержант Бичим, его правая рука. Он был раздет до пояса, и шоколадная кожа, обтягивающая могучие мускулы, лоснилась от пота, хотя сержант стоял в тени. Бичим не спал уже больше суток, поэтому Рейман отстранил его от участия в рейде. Бичим оставался старшим здесь на базе, на время отсутствия полковника. На душе у Реймана было неспокойно, а проверенному сержанту полковник доверял больше, чем лейтенанту Веерховену.
Беспокоил Реймана «неизвестный фактор». Беспокоил настолько, что полковник решил лично возглавить прочесывание.
Рейман оторвал взгляд от карты и по очереди оглядел командиров групп. Осмотр его удовлетворил. Физиономии его командиров выражали преданность и готовность к действию.
– Построение – через час, – сказал полковник. – Все свободны. Бичим, захвати три банки холодного пива и ступай за мной.
Полковник свернул карту в рулон и зашагал к домику Веерховена.
Войдя, Рейман сразу же взял трубку телефона:
– Лейтенант, поднимитесь! – и заглянул в соседнюю комнату.
Выломанная дверь выглядела впечатляюще. Рейман покачал головой и вернулся в рабочий кабинет Веерховена.
Лейтенант появился через две минуты.
Выглядел Веерховен неважно. Рейман оглядел его скептически, указал на стул: садитесь.
– Сколько потребуется времени, чтобы переориентировать часть систем слежения непосредственно на территорию острова? – спросил полковник.
– Сорок пять – сорок восемь часов, – подумав, ответил лейтенант. – Если вы дадите мне в помощь десять человек. И не меньше четырех суток, если мне придется обойтись силами своих людей.
– Я дам вам тридцать человек, лейтенант, – сказал Рейман. – Управитесь за сутки?
– Попробую, сэр!
«Если бы ты сразу послушался меня, – подумал Веерховен, – то уже сейчас мы держали бы под контролем весь остров, а не только базу и побережье!»
– Только системы наблюдения, без огневых точек? – уточнил он.
– Разве наши ракеты не могут поражать цель и на территории острова? – спросил полковник.
– Теоретически – да, сэр!
– А практически?
– Практически большинство ракет у нас такого класса, что одного попадания достаточно, чтобы уничтожить всю живую силу на территории втрое большей, чем занятая базой! Мне была поставлена задача защиты острова от нападения с моря и с воздуха, и комплектация…
– Я понял, лейтенант, – прервал его Рейман. – В том случае, если наш рейд закончится удачно, вы получите тридцать человек.
– Удачно, сэр?
Рейман криво улыбнулся:
– Если мы возьмем этих троих.
– Но тогда, – осторожно спросил Веерховен, – зачем переориентировать систему?
– Затем… – полковник помедлил, – что я верю тому, что вы рассказали мне утром, лейтенант. У меня есть ряд косвенных доказательств… Знаешь, лейтенант, кому принадлежал этот остров?
Веерховен покачал головой.
– Олегу Саянову, гражданину России!
– Вы узнали об этом из документов, сэр?
– Я узнал об этом через час после того, как прибыл на остров. В бунгало была масса принадлежащих Саянову вещей. В том числе, – Рейман хмыкнул, – фотография его деда, которого я прекрасно знал.
– Вы были его другом, сэр? – вежливо поинтересовался Рихард.
Он никак не мог понять, к чему клонит полковник. Тем более, что по собственному опыту убедился: Рейман никогда не говорит просто так.
– Другом? Нет, не то чтобы другом… Тридцать лет назад мы вместе месили грязь в здешней помойке, лейтенант. Более того, он был моим командиром. Забавно будет, если окажется, что внук пошел по стопам деда. Если это так, я не исключаю того, что этот парень прячется где‑то здесь.
– Вы полагаете это возможным, сэр? Тогда почему мы его до сих пор не нашли?
– Интересный вопрос. Я бы и сам хотел знать ответ. А заодно выяснить, откуда на острове взялась куча обгорелых человеческих костей, которую обнаружила предварительная разведка. Когда мы закончим, я дам команду вскрыть могильник. Пусть наш доктор изучит эти косточки. Глядишь, всплывет какая‑нибудь интересная информация.
Рейман замолк и уставился на свой костистый кулак.
– Разрешите спросить, сэр, как внук вашего знакомого стал хозяином острова? Он был богат?
– Возможно. Теперь в России много богатых людей. И еще больше бедных. Хотя – не знаю. А вот брат его действительно богатей. Тенгиз Саянов. Не слыхали?
– Нет, сэр.
– А зря. Если бы не он, у нас с вами не было бы этой работы, лейтенант.
– Он финансирует Вулбари?
– Наоборот. Он финансировал его конкурента. Он снабдил его деньгами, а что еще важнее – оружием. И тот выкинул Шейха из президентского дворца. А теперь Шейх нанял нас, чтобы мы помогли ему туда вернуться. Тенгиз Саянов, лейтенант, один из главных противников Шейха, потому что сейчас ему принадлежит концессия на разработку нефтяного шельфа, а это сотни миллионов долларов. Вам следует знать, лейтенант, какие ставки на кону. Иначе вы рискуете продешевить со своим жалованьем.
– Я мало интересуюсь политикой, сэр, – сказал Веерховен. – Я солдат. А что с документами на Козий Танец? Разве у прежнего владельца не было наследников?
– Документы есть. Здесь, на острове. Копии. Возможно, единственный уцелевший экземпляр. Надеюсь, ты не станешь об этом болтать.
– Безусловно, сэр!
– Я не разрешил выкидывать вещи Саянова, а велел собрать их в одной из комнат. В память о нашей совместной службе с его дедом.
– Понимаю, сэр.
– Вряд ли, лейтенант. Полковник Саянов был страшным человеком. Для него не существовало слова «невозможно». Знаете, как его звали в Африке? Белый Дьявол! Черные вожди серели от страха, когда слышали его имя. И ему это нравилось, лейтенант. Он легко мог бы стать генералом, если бы обосновался в Москве. Но он предпочел оставаться полковником… И Белым Дьяволом.
– А что с ним теперь? – спросил Веерховен.
– Говорят, умер от какой‑то болезни. Хотя я не удивлюсь, если узнаю, что он сам инсценировал свою смерть.Такое с ним бывало. Впрочем, может, и правда помер. Все‑таки старику было за восемьдесят. А вот его внук был парнем в самом расцвете. Словом, я поступил правильно, когда велел сохранить его вещи. С этим островом связана какая‑то тайна. И имущество Олега Саянова могло бы пригодиться для ее разгадки. Жаль только, что у меня раньше никак не доходили руки заняться этим всерьез. Однако я все‑таки успел провести собственное маленькое расследование.
– И каковы его результаты, сэр?
– Очень занятные, лейтенант. Похоже, Олега Саянова убили. Причем в первые же дни.
– Убили?
– Не думаю, что этот парень был из тех, кто мог свернуть шею, свалившись со скалы.
– Каждый может заболеть.
– У него была превосходная аптечка. К тому же он даже ухитрился оставить записку. Всего одно слово. Но какое выразительное!
– Какое слово, сэр? – спросил Рихард.
– Не важно. Хочешь знать, почему я решил, что парень не протянул и нескольких дней?
– Почему, сэр?
– Продукты в морозильных камерах практически не тронуты. Более того, я выяснил, что за все это время он ни разу не появился на материке. Не думаю, что этот человек стал бы питаться одними бананами при наличии таких запасов.
– Он мог бы охотиться, сэр. И ловить рыбу.
– Разумное предположение. У него имелось неплохое снаряжение для дайвинга. Но… – Полковник сделал паузу. – Он ни разу его не использовал. А охотиться он мог бы разве что с помощью рогатки. В его вещах не нашлось даже паршивого ружья. Вас не удивляет, лейтенант, что человек, приехавший на необитаемый остров, не взял с собой оружия?
– Согласен, сэр. Это довольно странно.
– Вот‑вот. Я не стал отговаривать Вулбари от выбора Козьего Танца. Но только потому, что у нас нет альтернативы. Кстати, лейтенант, ты полагаешь, это хороший остров?
– Превосходный, сэр. Если не учитывать того, что вы только что сказали!
– Так вот, этот превосходный остров стоил столько же, сколько дерьмовый кусок рифа в сотню шагов в поперечнике пятьюдесятью милями южнее.
Полковник поднялся, обошел стол и опустился на его край. Наклонившись так, что его костистое лицо оказалось в футе от лица Рихарда, Ленарт Рейман негромко произнес:
– Если что‑то пойдет не так, лейтенант, – не строй из себя героя. Плюнь на все, собери людей, сколько сможешь, – и беги! Это, лейтенант, мой неофициальный приказ. Может случиться так, что я сам не успею его отдать.
– Всё так скверно, полковник? – спросил Веерховен, слегка отодвигаясь: изо рта Реймана здорово воняло чесноком.
– Объективно – нет. Но чутье старого разведчика, – Рейман усмехнулся, – говорит мне: «Ты в большой жопе, Ленарт!»
Снаружи раздались шаги, и полковник резким движением выпрямился. Вошел Бичим, поглядел на офицеров, без лишних слов откупорил пиво и поставил по банке перед каждым. Третью сержант оставил себе.
– Бичим, – сказал полковник. – М'Батт не появился?
– Нет, сэр!
– Мой следопыт пропал этой ночью, – сообщил Рейман Рихарду. – Это – один из косвенных фактов, подтверждающих то, что я сказал. Сержант! Что говорят солдаты о ночной стычке?
– Солдаты? – Бичим чуть шевельнул покатыми плечами. – Разное, сэр. Нас побили. Но только дьявол знает, каким образом. Мы почти прижали их к берегу и… – сержант выругался. – Извините, сэр! Непонятно, сэр! Они ушли, но оставили оружие!
– Оружие? – встрепенулся Веерховен.
– «Ли Энфилд 303», английская игрушка. С двухсот шагов слона посадит на задницу. Еще автоматы – из наших, и вот этот нож!
Сержант положил на стол здоровенный нож с потертой рукоятью.
– «Золинген», – пояснил Рейман. – Работа ваших соотечественников, лейтенант. Старый, но очень хорош. Его хозяин понимал толк в железе…
Полковник взял нож, повертел в руках. Это нож был ему знаком. Рейман точно его где‑то видел… Но где?
– Продолжай, Бичим!
– Это всё, сэр! Если не считать того, что пропали М'Батт и Табеле! Мы не нашли их тела!
– Кто такой Табеле? – спросил Веерховен.
– Мой капрал, – ответил Бичим. – Сэр, мне не нравится, что они бросили оружие. Я уверен, что…
– Довольно, Бичим. Что вы об этом думаете, лейтенант?
– Может, им пришлось уходить морем?
– Они не бросили бы оружие, сэр! Это исключено!
– Сержант, лодка, на которой прибыли вчерашние диверсанты, – на месте?
– Да, сэр!
– Ее осмотрели?
– Нет, сэр! Она слишком мала, чтобы трое мужчин остались незамеченными. – Сержант осклабился. – Но капитан Мубарик сказал, что лодка – неплохая приманка.
– Правильно сказал. А как насчет следов?
– Мы не сумели их выследить. Без М'Батта.
– Да, парень был просто незаменим, – огорченно произнес Рейман. – Впрочем, и я кое‑что умею. Принесите еще пива, сержант.
– Можешь на него положиться! – сказал полковник Веерховену, когда Бичим вышел. – И он подскажет, кто из солдат – понадежней.
– Полковник, так ли необходимо, чтобы вы лично возглавили этот рейд? – спросил Веерховен.
– Да! – твердо сказал Рейман. – Капитан Мубарик – хороший офицер. Но если мы угодим в переплет, я хочу быть там. Может, это даст нам лишний шанс.
– Я приму это к сведению, сэр!
– Примите. Но не забудьте главное, лейтенант… – Полковник поднял указательный палец. – Без геройства!

Глава десятая
Трудности межвидового общения

Тенгиз услышал знакомое постукивание по твердой земле коридора, а потом скрип песка. Ноздри его уловили терпкий аромат (цветы? пряности? мускус?), непередаваемый запах Древней. Шуршание песка прекратилось. Тенгиз непроизвольно глотнул: Древняя стояла рядом. Тенгиз закрыл глаза. Что без толку таращиться в темноту? Он попытался представить себе ту, что стояла в каком‑нибудь шаге от него. Это оказалось совсем нетрудно. Тенгиз «видел» снизу (ведь он – сидел) бледное, сужающееся к подбородку лицо, светлые волосы, рассыпанные по широким прямым плечам, крупные, широко расставленные груди, крутые изгибы тела: к талии и от талии – к бедрам. Он «видел» чуть выставленный вперед живот с натянувшимися под гладкой атласной кожей длинными твердыми мышцами. Тенгиз представил, как Древняя наклоняется вперед, протягивая руку к его голове…
Шелковистые волосы коснулись лица молодого человека. Ладонь Древней оперлась на его плечо, а затем что‑то горячее и мягкое опустилось на его согнутое колено, что‑то тяжелое, вдавившее его ногу в песок.
Подошвой же второй ноги Тенгиз ощутил нечто похожее на спинку персидской кошки – покрытую мягким пухом голень Древней.
Запах ее тела стал густым, как патока.
– Как тебя зовут? – спросил молодой человек, не слишком рассчитывая на ответ.
– Ласкающий Ветер.
Низкий вибрирующий голос. Глубокое чувственное контральто. Даже спустя несколько секунд казалось, что отпечаток этого звука хранится темнотой.
«Ласкающий Ветер», – вспомнил Тенгиз. Да, именно так назвал ее Анк. Брат…
– Ешь!
Рука Древней нашла руку Тенгиза и вложила в нее жирный ком размером с голову младенца. Довольно увесистый ком.
Тенгиз вдруг ощутил зверский голод. Он жадно вонзил зубы в липкую вязкую массу… и вкус оказался выше всяких похвал. Жирная, пряная, сладко‑соленая, сочная – пища, казалось, таяла во рту. Настоящая кулинарная симфония! Шедевр, посрамляющий даже изыски китайской кухни.
Тенгизу удалось угадать лишь немногие «инструменты» этого «оркестра»: орех, морские водоросли, мед… И он сам не заметил, как проглотил последний кусочек.
Ласкающий Ветер поймала руки Тенгиза и, наклонясь, принялась вылизывать его пальцы быстрым язычком.
Долго, тщательно. Покончив с руками, обхватила, прикрыв ладонями уши, голову Тенгиза, подтянула к себе поближе и облизала его липко‑пряные от чудной, восхитительной пищи губы и подбородок.
Тенгиз не противился. Он погрузился в состояние блаженной покорности. Только глуповато улыбался, когда порхающий мокрый язычок обегал контур его припухших губ.
Да, большой мир сузился до ничтожной норки в бархатной темноте.
И Ласкающий Ветер заполнила эту норку целиком. За ней не было ничего. Совершенно ничего. Он даже ничего не слышал, кроме шороха прижатых к ушам ладоней.
Пальцы Древней, зарывшись в волосы, переползли на затылок Тенгиза, сжали его слегка, потянули вниз. Твердый сосок коснулся губ Тенгиза, приоткрытых, еще ощущающих скользящие прикосновения быстрого язычка. Твердый, чуть‑чуть шершавый сосок протолкнулся между зубами, и горячая струйка молока обрызгала язык. Тенгиз сделал вынужденный глоток, еще один… И присосался к груди Древней, как настоящий младенец. Молоко было так же восхитительно, как и сама Ласкающий Ветер.
И так же оригинально. Тенгиз пил то из одной, то из другой груди, а пальчики Древней гладили его колючие от отросшей щетины щеки с такой нежностью, словно вместо колючих волосков под ними был китайский шелк.
Сладкий ручеек иссяк, Тенгиз откинул голову назад… и затылок коснулся песка. Он сам не заметил, как оказался лежащим навзничь. Древняя с воркующим горловым звуком разлеглась на нем – огромная довольная кошка, – прижалась к Тенгизу всем обжигающе горячим телом, заставила почувствовать каждый кусочек своей кожи. И каждый кусочек кожи Тенгиза впитал всю силу ее желания. Пальцы Тенгиза вонзились в упругость напрягшихся ягодиц Древней. Он стиснул их, не думая о том, что может причинить боль. Нет, он даже хотел причинить боль!
Ласкающий Ветер с силой уперлась ладонями ему в грудь. Так, что песок захрустел, проседая, под лопатками Тенгиза. Спина Древней выгнулась почти под прямым углом, затем она одним плавным движением, превозмогая силу его рук, оторвала себя от чресл Тенгиза… чтобы мигом позже идеально точным движением раздвинутых бедер накрыть его, упасть стремительно, с отчетливым страстным звуком, с резкостью, вытолкнувшей хриплый стон из горла Тенгиза. Женская плоть судорожно сжалась вокруг мужской плоти…
Зеленый туман, вспыхнув, разлился в сознании Тенгиза… И погасил его.
Косматое существо размером с медведя‑двухлетка брело по заснеженному лесу. Существо было покрыто рыжей свалявшейся шерстью и все же больше походило на человека, чем на хищного зверя. Но не было ни зверем, ни человеком.
Тенгиз смотрел на существо снаружи и изнутри. Снаружи он видел широкие короткопалые подошвы, проминающие неглубокий снег, сутулую спину, раздувающиеся бока. Изнутри он видел боль, слабость, одиночество и невероятный голод. Голод, который невозможно утолить ни теплой кровью зайца, затаившегося под стволом упавшего, полузанесенного снегом дерева, ни орехами из беличьей кладовой, которую существо чуяло в пятидесяти шагах. Иной голод. Голод руки, чьи сосуды перетянуты жгутом. Руки, которая медленно умирает, лишенная притока жизни из большого и сильного тела. Именно из‑за этого подгибались колени существа и все медленнее бились оба его сердца.
Существо было одиноко. Безумно, страшно одиноко. Оно утратило связь с основой этого мира. Оно утратило даже свою мужскую сущность. Это случилось четверть луны назад, когда Дети Дыма убили его последнюю подругу, последнюю Древнюю. Тенгиз будто воочию увидел ее: распростертую посреди черного поля, с которого ветер смел снег. Пронзенная дюжиной стрел, Древняя еще пыталась ползти, упираясь руками в мерзлую землю, приподнималась, устремляя к серому небу уже незрячие глаза.
Видел Тенгиз и свору собак, обложивших ее кругом, однако – на почтительном удалении, поджавших хвосты. Разномастных псов, визгливо взлаивающих и отскакивающих, когда окровавленная, топорщащаяся стрелами волосатая спина содрогалась в бесполезном усилии, а широкое копыто царапало смерзшиеся комья чернозема.
Видел Тенгиз, как с визгом и гиканьем принеслись‑налетели всадники. Голова Древней слепо повернулась к ним, шевельнулись черные губы… и длинное копье, поддев, перевернуло Древнюю навзничь. Второе копье ударило между розовых безволосых грудей, испачканных оттаявшей землей, а третье, воткнувшись в живот Древней, подбросило беспомощное тело, переломилось и… жизнь Древней наконец ушла из этого мира.
Тенгиз смотрел на убийство извне: глазами существа, бредущего по заснеженному лесу. Существа, которому некогда довольно было лишь появиться в ореоле гнева, чтобы все живое в ужасе бросалось прочь. Теперь же крик его разбивался о кресты на щитах и таял в красных султанах шлемов. Связь его с основой мира, и без того слабая, была полностью утрачена. Та, кто некогда питала его, не могла пробиться через крепость чар, загнавших ее в темные глубины Земли.
А потом, внезапно, снег исчез. Зима сменилась весной. На влажной земле зазеленела молодая трава.
Тенгиз увидел ожившую землю, вдохнул радость живого, разбуженного весной…
А потом он увидел косматое мертвое тело, которое даже росомахи не решились тронуть, и понял: это он. Это он умер!
– Господин!
Тот‑Кто‑Пришел обратил затуманенный взор на стоящую перед ним.
Ласкающий Ветер (он сразу узнал ее: по голосу, по запаху, по ощущению особой нежности, что окружала козоногую, отличая от других Древних) опустилась на землю чуть поодаль, не решаясь приблизиться. То, что она скажет, огорчит Владыку. Очень огорчит!
Тот‑Кто‑Пришел воспринимал Древнюю целиком.
Мысли ее были в смятении.
– Говори! – приказал он.
– Я не смогла соединиться с твоим братом, – проговорила Ласкающий Ветер горестно. – Не смогла!
– Отчего?
Тот‑Кто‑Пришел уже догадывался, но желал услышать.
Слово, облеченное в звук, становилось рельефным.
– Он желал меня, – растерянно произнесла Ласкающий Ветер. – Но нечто в нем противилось – и оно отняло у меня Дитя Дыма!
– Моего брата! – строго напомнил Тот‑Кто‑Пришел.
– Твоего брата. Существо его распалось, и ушло туда, где я бессильна. Желание плоти угасло. Я не смогла.
– Что говорит Память? – вопросил Тот‑Кто‑Пришел.
– Такое бывало прежде. Редко. Госпожа может помочь. Госпожа наполняет плоть жизнью, даже когда чужое уходит. Но ты, Владыка, запретил обращаться к ней!
– Да! – Тот‑Кто‑Пришел дал понять, что сердится. – Госпожа не коснется моего брата. Госпожа ревнива: возьмет его жизнь, как взяла жизнь моего отца.
Тот‑Кто‑Пришел повернулся спиной к Древней и долго сидел так. Молча. Размышляя. Ласкающий Ветер покорно ждала.
– Да, – сказал наконец ее Господин. – Ты не должна обращаться к Дающей Жизнь. Жизнь моего брата принадлежит только мне. А я еще недостаточно силен, чтобы повелевать Госпожой.
– Повелевать Госпожой?! – в ужасе переспросила Древняя.
Тот‑Кто‑Пришел повернул голову к ней. Для человеческого глаза это выглядело бы чудовищно: плечи остались неподвижны, а шея скрутилась так, что лицо обратилось к Древней; подбородок оказался над выступом позвонка.
Тот‑Кто‑Пришел уставился в блестящие глаза Древней. Широкие полоски белков над радужкой говорили о состоянии козоногой. Она была в ужасе.
– Когда‑то мы были едины, – произнес Тот‑Кто‑Пришел, наполнив голос Силой. – Кто тогда повелевал? Ты помнишь?
– Да, – прошептала Ласкающий Ветер. – Так было. Когда‑то повелевал ты, Владыка.
– Сходи за моим братом, – приказал Тот‑Кто‑Пришел. – Принеси его сюда.
Древняя молча повиновалась. Слух Анка еще долго ловил стремительный перестук ее шагов. Ласкающий Ветер спешила, она хотела угодить Тому‑Кто‑Пришел.
Углубившись в собственную память, он понял, что в жизнях его предков нет ничего, способного противостоять зову Древних. Значит, то, что препятствует освобождению древнего начала в Тенгизе, лежит в области прошлого или настоящего, которая связана с матерью Тенгиза.
Но как может помешать слабая человеческая линия реализации древнего начала?
Всё, что знал Анк о матери Тенгиза, говорило: она всего лишь ничтожная самка, не более того. Тогда в чем же дело? Как может человек сопротивляться Древним? Анк снова погрузился в собственную память. Глубоко, насколько мог…
И нашел то, что искал. Да, такие случаи бывали. Те из Детей Дыма, которые имели более прочную связь со своим Создателем, были способны обуздывать похотливые стремления тела. Связью этой была Истинная Любовь. Даже сила Маат не могла преодолеть этот барьер, потому что Истинная Любовь была основой творения. Основой Соединения Имен. И если Дитя Дыма обращало эту основу к своему Создателю, то возможным становилось разве что примитивное животное соитие. Да и то вряд ли, потому что владеющие истинной силой духа умели держать в узде телесные позывы.
Но брат Тенгиз не был ни святым, ни праведным. Правда, он был крещен, но это таинство не обеспечивало настоящей связи прошедшего обряд с Создателем. Оно всего лишь давало возможность обрести эту связь. Анк был уверен, что его брат не обладает достаточной силой духа, чтобы обрести Истинную Любовь. В чем же тогда дело?
Может быть, в его подружке?
– Я мог бы передвигаться и на собственных ногах, – заметил Тенгиз, когда Ласкающий Ветер опустила его на соломенную подстилку.
Анк ласково улыбнулся. От него струилось прежнее сияние, и Тенгиз мог видеть, что оказался в небольшом каменном гроте естественного происхождения. Метром ниже блестела вода. Пахло морем.
– Объятья Древней нежны и приятны, – ровным голосом произнес Анк. – Грудь ее горяча и упруга, а шаг ровен и стремителен.
– Ты расхваливаешь ее, как скаковую лошадь! – засмеялся Тенгиз.
– Многие предпочли бы ее объятья верховому седлу, – Анк одарил брата ответной улыбкой. – Но разве она не прекрасна?
Тенгиз взглянул на Ласкающий Ветер, и Тот‑Кто‑Пришел увидел то, что искал. Он оказался прав. Его брата защищала сила Истинной Любви. И – что было особенно важно! – то была внешняя сила. Она исходила не от Тенгиза, а от кого‑то другого. Значит, не все потеряно. Чтобы исправить положение, надо прекратить существование источника этой силы. Или сделать так, чтобы брат сам отказался от этой защиты. Создатель наделил Детей Дыма способностью выбирать. Неплохая шутка… Которая в конечном счете обернулась против него самого. Во всяком случае, так считал Анк.
– Он пришел в себя до того, как ты вернулась? – спросил Тот‑Кто‑Пришел козоногую на языке Древних.
– Да, Господин.
– Ты помнишь, что с тобой произошло? – спросил Анк по‑русски.
– Мне кажется… – Тенгиз слегка покраснел. – Мы были близки?
– К сожалению, нет.
Анк внимательно приглядывался к своему брату, отмечая каждый оттенок его реакции. Да, он был крещен. Анк нахмурился. Саяновы никогда не крестили своих. Однако ничего страшного. Это не был сознательный выбор. Тенгиза крестили во младенчестве.
– Нет, вы не были близки. К сожалению, ты оказался… несостоятелен.
Тенгиз покраснел еще больше. Только что он хотел пересказать Анку свой сон, но сейчас передумал.
– Ничего страшного, – спокойно произнес Анк. – Это может случиться с каждым. Ты немного устал. Но ты можешь это сделать. Ты должен это сделать, брат! Ласкающий Ветер подарит тебе бессмертие. И бесконечное множество любовей. Взгляни на нее, вдохни ее запах, отдайся ее ласкам. Не бойся ничего! Она будет бережна с тобой. Все Древние будут бережны с тобой, пока ты не обретешь Силу. Обними его! – велел Тот‑Кто‑Пришел козоногой.
Тонкие сильные руки обвились вокруг торса Тенгиза.
– Поцелуй ее, брат! Ты хочешь ее поцеловать!
Освещенное зеленоватым светом лицо Древней было прекрасно, как мраморный лик Афродиты. И оно было живым.
Тенгиз притянул к себе ее голову, и его вдруг пересохшие губы встретились с влажными горячими губами Древней.
Какой‑то миг он ожидал, что в нем вспыхнет желание, страсть…
Но ничего не было.
ОНА НЕ БЫЛА ЖЕНЩИНОЙ! Ему было не переступить через грань.
– Отпусти его! – велел Анк, не скрывая разочарования. – И уходи!
Тенгиз посмотрел на окруженного сиянием юношу, потом снова на Древнюю, которой Анк повелевал с уверенностью хозяина. В собственном свете Анка волосы его казались темными, а лицо – самым прекрасным из всего, что видел Тенгиз. Оно было потрясающе красиво. Даже совершенная внешность Древней казалась грубоватой в сравнении с божественным ликом, в котором слилась воедино мужская и женская красота. Облик Анка был не просто совершенным, он был божественным.
Тенгиз вдруг понял, что владыка Древних приглушает, прячет свою настоящую силу, не желая пугать его. И молодой человек был благодарен за это.
Древняя вышла, и оба тотчас забыли о ней.
«Как он красив!» – думал Тот‑Кто‑Пришел.
Он был очарован Тенгизом. Анку даже в голову не могло прийти, что среди Детей Дыма могут рождаться такие. То был не зов крови, Маат не позволила бы обманываться Господину Древних. Нет, не зов крови. Чары более древние, чем история человечества. Но Тому‑Кто‑Пришел нет дела до того, откуда течет река. Он желал лишь утолить жажду. Ему назначено вернуть на землю Ушедшее. И брат будет рядом с ним. Госпоже придется смириться с этим. На время. Пока она и Анк не станут единым целым. И Анк больше не будет страдать от одиночества. А брату надлежит стать первым из аватар Анка. Тенгиз достоин этого счастья.
– Ты должен соединиться с одной из них, – произнес Анк, старательно изгнав из голоса Власть. – Это не просто удовольствие, брат. Это путь к бессмертию, к Силе, к тому, чтобы ты стал одним из нас, одним из Древних!
– Ты уверен, что это мне по силам? – осторожно спросил Тенгиз. – Я ведь человек, а не… сатир.
– В тебе – кровь Древних, – ласково проговорил Анк. – Она проступает в твоих чертах так же явно, как у моего отца. Две слабые веточки этой крови, встретившиеся случайно, отбросили сотни поколений Детей Дыма. Так неужели ты оттолкнешь меня?
Можно ли оттолкнуть руку бога?
– Я хочу, – очень тихо ответил Тенгиз. – Но ты же сам видишь…
– Другого пути нет! – настойчиво проговорил Анк. – Ты должен сам обмануть себя. Забудь о том, кто с тобой! Ты ведь не испытываешь отвращения к Древним?
– Если бы! – развел руками Тенгиз. – Я не испытываю ничего! Легче поиметь деревянную куклу. Она по крайней мере не притворяется живой.
Анк устремил на Тенгиза пронизывающий взгляд. Такой холодный, что молодой человек поежился.
– Ты должен! – повторил Анк. – Или я потеряю тебя. Ты умрешь!
– Возможно, ты прав: я просто устал, – пробормотал Тенгиз. – И мне надо отдохнуть. Может быть, в этом дело…
Ему казалось, он опять забыл что‑то значительное.
– Возможно, – кивнул Анк. – Вижу: ты хочешь напомнить мне о своей девушке.
– Да!
Именно мысль о Лоре, засевшая глубоко внутри, не давала Тенгизу покоя.
– Я же сказал, что приведу ее, – напомнил Анк. – Я схожу за ней прямо сейчас. Может быть, она… поможет нам!
– О да! – воскликнул Тенгиз. И тут же: – Нет!
Он представил, как пули разрывают прекрасное тело Анка.
– Тебя убьют!
Высокомерная улыбка тронула губы Того‑Кто‑Пришел.
– Дети Дыма?
– Хотя бы возьми с собой моих друзей! – попросил Тенгиз. – Они умеют…
– Не нужно бояться, – перебил Анк. – Это мой остров.
Но забота Тенгиза тронула его. Да, этот человек, хоть и Дитя Дыма, заслуживал многого. Но сейчас их желания совпадали. Анк тоже хотел поскорее отыскать подружку брата. Если дело окажется в ней, то ситуация упростится. Надо будет просто от нее избавиться.
Тот‑Кто‑Пришел не питал к ней неприязни. Он лишь хотел счастья себе и брату.
– Пойдем, – сказал Анк, поднимаясь.
Спустя несколько минут свет дня поглотил сияние Того‑Кто‑Пришел.
Тенгиз стоял на траве босиком и щурился от яркого света. Кажется, там, под землей, он успел забыть, каким бывает солнце. А ведь прошло не больше полусуток.
В перистых кронах деревьев перекликались птицы.
Тенгиз посмотрел на черную дыру в земле, из которой они вышли, и она показалась молодому человеку ходом в преисподнюю.
Анк ласково похлопал Тенгиза по плечу. Он был сантиметров на десять ниже ростом, чем брат.
Тенгиз глядел на это прекрасное лицо в обрамлении копны вьющихся желтых волос и думал, что его чудесный брат куда более подходит именно дню, а не ночи.
– Подожди нас здесь, – сказал Анк, подчеркнув «нас». – Ты останешься один, но ничего не бойся. Скоро Дети Дыма узнают полноту моей власти.
Это была не угроза – констатация факта.
Анк качнул кудрявой головой, повернулся и с легкостью серны побежал вверх по склону. Спустя несколько секунд его золотистое тело затерялось меж солнечных лучей, пронзавших листву деревьев.
Тенгиз опустился на траву и приготовился к долгому ожиданию.

Глава одиннадцатая
Последняя операция полковника Реймана

Сто восемь человек, десять групп прочесывания, заняли условленные места на восточном побережье острова. По мере подъема тройки, на которые была разбита каждая группа, должны были понемногу расходиться, оставаясь, по возможности, в визуальном контакте. Радиопередатчики были только у командиров групп. Рейман считал, что радиосвязь ведет к потере «чувства локтя» у солдат одного десятка. Маршрут каждой группы был определен.
Цепь прочесывания должна была двигаться с востока на запад и разомкнуться только один раз, чтобы обогнуть собственную базу на вершине острова.
Цель прочесывания: отыскать троих, проникших ночью на территорию Козьего Танца.
Перед выходом полковник позаботился, чтобы каждый из солдат увидел тела погибших ночью. Это настроит бойцов на нужный лад. Тем более, что задача, на взгляд полковника, была не такой уж легкой. Чтобы эффективно прочесать такую местность, нужен полный батальон.
А так противник запросто может проскочить между его тройками.
«Эффективней бы – в одиночную цепь», – размышлял Рейман, ведя свою группу, шестую, вверх по склону между причудливо изогнувшимися стволами деревьев.
Но, действуя поодиночке, можно опять потерять людей. С таким‑то противником… Терять людей Рейману совсем не хотелось. Потери плохо сказываются на настроении солдат, а упаднические настроения солдат могут быть опасней любого диверсанта.
«Почему же все‑таки они бросили оружие? – думал Рейман. – И почему – „Ли Энфилд“, а не М16 или, например, „Томпсон“?»
Один из диверсантов ранен, значит, ограниченно подвижен… Но они ведь настоящие воины. Также, как и люди Реймана, которых не удалось найти. Оружие – это последнее, с чем расстанется профессионал.
Солдат, шедший впереди, мерно взмахивал мачете, расчищая путь.
Рейман размышлял о противнике, прикидывал варианты его действий… чтобы не думать о тех… О женщинах на антилопьих ногах! А думать надо.
Рейман взял рацию.
– Капитан, как обстановка?
– Пока ничего, сэр. А у вас?
– Аналогично. Произвести перекличку!
– Да, сэр!
Рейман с удовольствием выслушал четкие доклады командиров групп. Говорили открыто: частота кодирована. Вот только результатов пока нет.
– Отбой! – распорядился Рейман и положил радиостанцию в чехол.
Голые бабы на копытах! Услышь Рейман от кого такую историю, смеялся бы от души. Но – факты. И – мертвецы! Штабб, например.
Можно предположить, что они выбираются только по ночам. Хотелось бы предположить, поскольку сейчас – день. Догадки? Одни догадки. Правда, у него есть описание Веерховена. Подробное описание. Молодец, лейтенант! Вдвойне молодец, ведь он единственный, кто ухитрился уцелеть. А Штабб, матерый волчара Штабб – попался! Кто мог подумать: мальчишка‑лейтенант, да еще из «технарей», – улизнул, а Бык‑Штабб отбросил копыта. От копыт. Каламбур, однако.
Залить напалмом и подорвать к чертям весь остров! Но – нельзя. Идеальное место для целей господина Вулбари. И денег в него уже вложено немерено…
Солдат, шедший впереди, передал мачете товарищу.
Рейман по‑прежнему шел вторым.
«Три человека без оружия, один – ранен. Лодка – на месте и пуста».
Солдат опустил мачете: тропа.
– Короче шаг! – буркнул Рейман.
До макушки острова – шагов восемьсот. Тропа удачно поворачивает вправо. Воздух душный, пахнет сухой травой.
– Правее! – приказал Рейман, и ведущий сошел с тропы.
Но идти по‑прежнему было легко. Почва под ногами твердая, покрыта жесткой щеткой короткой травы. Над головой – лиственный потолок без малейшего просвета. Ни кустарника, ни подроста. Да и стволы – не меньше обхвата. Старый лес. Удобный.
Солдат, шедший за спиной Реймана, выругался: он споткнулся, угодив ногой в чью‑то нору.
Рейман смотрел наверх (там, в кронах, вполне мог укрыться враг), но ни разу не оступился. Привычка. Ноги сами ищут опору.
«А совсем неглупо было бы укрыться здесь, в сотне шагов от границы базы», – подумал он.
Но – ничего подозрительного. Полковник отдал приказ: стрелять во всё, что вызывает сомнение. До сих пор – ни одного выстрела. Большинство парней выросло в лесу. Эти не станут палить по лемурам и попугаям.
Перевалили через высшую точку. По‑прежнему идти было совсем легко. Приятно ощущать под ногами твердый грунт, а не разбухшую жижу. А на континенте вот‑вот начнется сезон дождей. Еще месяц назад Ленарту Рейману очень улыбалась мысль провести его здесь, на Козьем Танце. Без ползучей и летучей сволочи, проникающей в каждую щель, без отвратительных мух, без мерзких воплей лягушек и потоков воды, льющихся сверху и превращающих в болото даже растрескавшуюся от жары почву бушвельда. Без вездесущей плесени и разбухшей от влаги кожи. А здесь, здесь – просто Эдем… Хрен ему в печенку!
Дорогу преградили заросли колючего кустарника, и шедшему впереди снова пришлось пустить в ход мачете.
«Вызвать с континента вертолет? – подумал Рейман. – Да только что в нем проку… Много ли разглядишь под этой чертовой листвой?»
Ведущий опять сменился. Рейман увидел, как отошедший назад взглянул на шагомер. Но сам полковник и без всякого счетчика знал: они прошли почти полторы мили. Две трети маршрута.
Ожила рация. Командир седьмой группы просил замедлить темп.
Спустя пару минут Рейман узнал причину задержки, наткнувшись на то же препятствие.
Бамбуковая роща.
Старые желтые суставчатые стволы не меньше полуфута толщиной.
Солдат‑лидер остановился, стащил рубашку и заткнул ее за пояс. Черная мускулистая спина лоснилась от пота.
Они вошли в рощу, и полковник потерял из виду левую и правую тройки. Зато хорошо слышал, как они прорубаются сквозь заросли.
Потребовалось около десяти минут, чтобы пройти две сотни шагов. Лидеры групп перекликались, выравнивая линию. Рейман не вмешивался. Пятая и четвертая группы тоже пробивались сквозь бамбуковые заросли, а вторая угодила в песок, изобилующий колючим кустарником и шипастыми ползучими лианами, похожими на ротанг. Недоработка покойника Штабба. Он должен был составить подробную карту острова, но всё откладывал… При попустительстве полковника. Что ж, тогда Рейману казалось, что натаскать солдат важнее, чем зарисовать все ручейки и лощины Козьего Танца. Холодное дуновение коснулось затылка полковника.
– Стой! – негромко произнес он, и солдат впереди застыл, на полувзмахе остановив занесенную руку. Оттопыренная лопатка под эбонитовой кожей, узловатые мышцы, курчавая черная шерсть на плоском затылке. Солдат не чуял опасности, но голос полковника заставил напрячься каждый его мускул.
Опасность?
Рейман смотрел на широкое, мокрое от сока лезвие мачете, к которому прилип зеленый листок. Полковник сфокусировался на этом листке, пока уши его разбирались в мешанине звуков, пытаясь опознать тот, что вызвал тревогу.
Негромкие голоса, мерные удары мачете слева и справа, шагах в двадцати (между бамбуковыми стволами и в десяти шагах ничего не разглядеть), бормотание рации у пояса, вопли попугаев…
Рейман шагнул вперед, отодвинув в сторону солдата, снял с плеча свой старенький выносливый «Томпсон» и, поведя стволом, выпустил очередь.
Еще не успело стихнуть эхо его выстрелов, как слева тоже загрохотал автомат.
Рейман вглядывался в просветы между бамбуковыми стволами, но видел только рябь солнечных пятен.
Стрельба стихла.
Полковник поднес ко рту радиостанцию.
– Профилактика, – сказал он. – Продолжать движение!
«Возможно, мы их проворонили, – размышлял Рейман. – Запросто могли проворонить! – Он опять двигался вторым. – Надо бы перед повторным заходом прочесать эту сраную рощу из пулемета. Да. Это верное решение. Развести группы и проутюжить все подозрительные места!»
Тревога полковника все усиливалась, но, слава Богу, кончился этот чертов бамбук. Они миновали последние стволы и вышли на заросшую густой травой прогалину. Из травы там и сям выглядывали алые, розовые и желтые цветы. А сама трава была сочная, зеленая, будто не жгло ее свирепое тропическое солнце. Позади прогалины стоял старый лес, на опушке которого поднималась буйная поросль. А вот на самой прогалине – ни единого побега. Только цветы и трава. Трава и цветы…
Рейман не сразу увидел его. Может быть, потому, что человек стоял, не скрываясь, ярко освещенный солнцем, на совершенно открытом месте. Может быть, потому, что первым делом полковник огляделся в поисках левой и правой троек и только когда убедился, что вся его группа благополучно пересекла опасное место, взглянул на открытое пространство впереди.
Человек был ниже среднего роста, тонок в талии и умеренно широк в плечах. Сложение его говорило скорее не о силе, а о ловкости, а кожа была того золотистого солнечного оттенка, что иногда встречается у людей с малой примесью африканской крови. Копна курчавых соломенно‑желтых волос венчала гордо откинутую голову юноши. Да, юноши – парню наверняка не исполнилось и двадцати.
Рейман растерялся. Парнишка был совершенно голый, без оружия. Нельзя же считать оружием бамбуковую палочку в четверть метра длиной?
Рейман сделал шаг, поравнявшись с солдатом, держащим мачете. Он мог бы поклясться: среди тех, кто ночью высадился на остров, этого не было!
Автомат по‑прежнему был у полковника в руках, и чисто рефлекторно он навел его на голого…
Кто знает, нажми он в эту секунду на спуск – и остался бы жив.
И сам, и сотня с лишним его солдат, которым тоже достаточно было секунды, чтобы накрыть свинцовым шквалом всю прогалину целиком.
– Во елдища! – восхищенно‑завистливо пробормотал солдат с мачете.
Полковник невольно перевел взгляд на названную часть тела юноши – и мысленно согласился со своим бойцом.
Если этот мальчуган был одним из тех троих, что прибыли ночью, то в храбрости ему не откажешь.
– Не стрелять! – приказал полковник и неторопливо двинулся навстречу парнишке.
Непохоже, чтобы тот испугался. Вертел в руках свою палку и глазел на полковника.
– Кто ты такой? – металлическим голосом произнес полковник по‑английски.
Мальчишка безмятежно улыбнулся. Смазливый паренек. И кожа у него очень интересного оттенка: цвета светлого янтаря.
– Говори! – рявкнул полковник. – Ты понимаешь по‑английски?
Паренек посмотрел на Реймана. Прямо ему в глаза. Холодная лапка страха коснулась бритого затылка полковника. Рейман вскинул автомат…
– Хочешь меня пристрелить, Лесной Брат? – по‑русски спросил мальчишка.
Рейман растерялся.
«Лесной Брат» был его «вымпеловский» позывной. Этот сопляк никак не мог его знать…
Полковнику нужна была ровно одна секунда, чтобы прошить мальчишку очередью. Но Рейман растерялся… И потерял эту самую секунду.
Парнишка с кожей цвета светлого янтаря вдохнул – Рейман увидел, как расширилась его грудь, – и закричал. Или загудел. Ни сам полковник, ни кто‑либо из его солдат не мог бы определенно сказать, что это был за звук. Но через миг после того, как он раздался, и Рейман, и остальные, все девяносто восемь человек (звук был настолько мощным, что, казалось, накрыл весь остров), забыли, что в руках у них – оружие. Все они разом повернулись и, не жалея ног, раздирая одежду и собственную кожу, ринулись через заросли к самому безопасному месту, какое подсказал им ум. К базе. А звук мчался следом, подобно огромному зверю, чьи когти вот‑вот вонзятся в затылок.
Пока солдаты Реймана, вернее, уже не солдаты, а толпа обезумевших от ужаса людей, продирались к вершине Козьего Танца, чудовищный звук обогнал их и обрушился на тех, кто остался на базе.
Часовые на сторожевых вышках рухнули на дощатые настилы, свернувшись в комок. Охрана у казарм юркнула внутрь бараков, а спавшие внутри проснулись и, выпрыгнув из постелей, забились под нижние нары, как перепуганные щенки. На всей территории базы мужчины – солдаты, повара, слуги – падали на землю, забивались в самые невероятные щели молча или подвывая от ужаса, причину которого никто из них не мог, да и не пытался опознать.
Только управляемые компьютером пулеметы продолжали размеренно поворачиваться на турелях, выискивая черными хоботами невидимую цель.
Рихард Веерховен, занятый проверкой систем запуска ракет (ежедневная процедура), вдруг почувствовал, как его пробирает дрожь. Это было странно, так как всего полчаса назад он проглотил очередную пару капсул и сейчас должен был быть абсолютно спокоен и сосредоточен. Вздохнув, он полез в ящик стола. Придется увеличивать дозу. Жаль, но этого следовало ожидать. Случайно взгляд его упал на один из боковых мониторов.
– Что, черт возьми, происходит? – воскликнул лейтенант, оборачиваясь к своему оператору.
Ого! М'Танна, субтильный чернокожий юноша‑зулус двадцати двух лет, уроженец Кейптауна, стучал зубами, вцепившись в поручни кресла.
– Эй, парень, что с тобой? – рявкнул Веерховен.
– М‑м с‑страшно, с‑сэр! – заикаясь, пробормотал М'Танна.
Лицо его посерело.
Веерховен взглянул на место охранника и тотчас вспомнил, что отправил капрала обедать.
А на базе, между тем, творилось что‑то невероятное.
На одном из экранов Веерховен увидел солдата, на четвереньках, как крыса, выскочившего из‑за угла барака. Автомат, болтающийся сбоку, мешал ему, солдат стряхнул его с плеча, так же, на карачках, преодолел еще метров десять – и полез под крыльцо, приподнятое на коротких сваях. Брошенный автомат, блестя вороненым металлом, остался сиротливо лежать в пыли перед зданием.
Веерховен выругался и переключился на «картинку» ворот.
Часовых на сторожевых вышках не было!
«Если что‑то пойдет не так, не строй из себя героя, лейтенант! Беги!» – вспомнил Веерховен слова полковника.
Старый пес чуял беду!
«Нет, – подумал Рихард. – Бежать еще рано. Тактически преждевременно».
Косой взгляд в сторону оператора. М'Танна через силу выдавил подобие улыбки. Этот‑то чего трясется?
Веерховен «пробежался» по периметру ограждения.
Полоса чиста. Пулеметы – в порядке. Если враг как‑то ухитрился проникнуть на территорию, то КЦ, безусловно, самое безопасное место. Выждем.
Каждый из радиопередатчиков, которым пользовались на острове, был снабжен постоянно действующим «маячком», работающим на «плавающей» частоте. «Маячок» передавал сигнал, который опознавательные системы компьютера расшифровывали как «свой». Но действовал «маячок» лишь в радиусе пятидесяти метров. Поэтому, согласно инструктажу, первым к базе подходил капрал с радиопередатчиком. Однако в этом паническом бегстве капралы остались позади.
Три человека выскочили на расчищенную полосу и припустили к воротам. Они были немедленно опознаны как «чужие», и после полусекундной выдержки, достаточной, чтобы остановить команду, ожили пулеметы на точке «два».
Веерховен узнал солдат, но нажать на клавишу он не успел. Три груды окровавленного мяса уже валялись в двадцати шагах от ворот, когда Веерховен блокировал систему. Грызя ногти, лейтенант наблюдал, как обезумевшая толпа вваливается в ворота и, подобно тараканам, разбегается в разные стороны.
– О мой Бог… – пробормотал лейтенант и, выделив на большом экране «окно», затребовал информацию из бунгало.
Вид распластавшегося на полу Еджава Вулбари доставил ему некоторое удовольствие. Но и только.
– Подключи‑ка звук! – велел он М'Танне.

Глава двенадцатая
Паника

Куто Буруме понимал, чем рискует, выполняя приказ Вулбари. Но вызвать немилость Шейха ему было еще страшнее, чем попасть в лапы псов Генерала. Конечно, Буруме мог бы попросту скрыться, но это значило потерять все, чего он достиг. Нет, все обойдется. Не в первый раз…
Стиснув зубы, достопочтенный чиновник Куто Буруме прошел через вращающиеся двери Земельного департамента и, не ответив на вежливое приветствие лифтера, поднялся к себе на четвертый этаж. Была среда. А в среду Буруме не обязан торчать внизу в приемной.
«Все обойдется!» – подбодрил он себя, открывая ключом дверь собственного кабинета.
Куто Буруме не был трусом.
Войдя, чиновник задержался, чтобы ополоснуть лицо.
И потому не сразу заметил расположившихся на балконе двоих мужчин.
Вытерев лицо бумажным полотенцем, Буруме бросил мокрый комок в корзину, повернулся и увидел мужчину, шагнувшего в комнату. Указательным пальцем мужчина поманил к себе чиновника.
Лучше бы он направил на Куто Буруме пистолет!
Тогда оставалась бы надежда: бросься Буруме бежать – и его убьют. Просто убьют. Прямо здесь и сейчас. Но человек не собирался стрелять. И не держал в руках оружия, хотя, конечно, был вооружен. Человек просто поманил пальцем, и Буруме пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.
– Кое‑кто хочет поговорить с тобой, сын мой, – негромко произнес человек, чье имя было известно так же хорошо, как имя Господина Президента.
– Будь умницей, Куто, и с тобой обойдутся как подобает. Но если будешь вести себя плохо, сам дух Кпанде удивится тому, что я с тобой сделаю.
Возникший откуда‑то сбоку громила ухватил Буруме за руку повыше локтя и поволок из кабинета. С такой легкостью, словно и не весил Куто Буруме больше сотни килограммов.
На сей раз лифтер не стал улыбаться бывшему чиновнику Земельного департамента.

* * *

– Подключи звук! – приказал Веерховен, и из динамиков вырвался царивший наверху шум. Вопли, стоны, бормотание десятков голосов. Дезорганизованная толпа металась по территории, словно орда помешанных. И на весь этот бедлам звуков накладывался сверху какой‑то гул, низкий, однотонный, раздражающий уши.
– Фильтр! – велел лейтенант, и компьютер вычленил помеху. Гул исчез. Но всеобщее помешательство осталось.
М'Танна вскочил.
– Сидеть! – рявкнул Веерховен, и оператор упал в кресло.
Что бы там ни происходило, стены Центра защищают их от этого сумасшествия.
Мельком увидел Рихард в толпе лицо полковника.
Единственное белое лицо. Такое же исступленное.
Веерховен догадывался, что могло довести до подобного состояния его командира.
Лейтенанту стало совсем скверно. Но он взял себя в руки и переключился на телекамеру, расположенную так, чтобы можно было видеть пространство перед воротами. Еще минута зрелища превратившейся в сумасшедший дом базы – и никакие психотропы не обеспечат Рихарду хладнокровия.
– Будем ждать? – сказал он.
Не столько М'Танне, сколько себе самому.
Будь воздухозаборники Центра оборудованы специальными химическими фильтрами, Веерховен мог бы предположить, что применен какой‑то газ. Но воздух внизу ничем, кроме влажности, температуры и количества пыли, не отличался от того, что наверху. Да он и не думал всерьез о каком‑то газе. Слишком хорошо помнил лейтенант то страшное «ОСТАНОВИСЬ!», пригвоздившее его к месту.
Рихард повернул кресло: посмотреть, чем занят его оператор. М'Танна по‑прежнему потел от страха. Но старательно таращился в экраны мониторов. Выполнял обязанности. Веерховен подумал о таблетках, лежащих в ящике стола. Но кто, черт возьми, знает, как они подействуют на чернокожего?
Когда лейтенант повернулся к экрану, то обнаружил нечто новое.
На расчищенной полосе, перед воротами, стоял человек.
Веерховен дал среднее увеличение. Ну и ну! Совершенно голый мужчина (уж это вне всякого сомнения!), белый (хотя с довольно странным загаром), прекрасного сложения, красивый, словно Антиной.
Пару секунд человек разглядывал стены базы, а потом двинулся к воротам. Походка у него была странная: на почти прямых ногах, вприпрыжку, словно бы он отталкивался от земли одними пальцами ног. В правой руке у человека была короткая бамбуковая палка. В левой – ничего.
Голый человек прошел половину расстояния до ворот. Он не спешил.
«Пулеметы? – подумал Рихард. – Почему они не стреляют?»
И вспомнил, что сам заблокировал их. Стоит ему сейчас пару раз нажать клавишу «мышки»…
Человек остановился около трупа одного из солдат, оглядел его с интересом (Веерховен хорошо видел выражение лица пришельца), потом перевел взгляд на распахнутые ворота, набрал в грудь воздух и издал долгий крик.
Веерховен ничего не услышал, хотя микрофоны были подключены. Зато зубы М'Танны громко застучали, а Веерховен почувствовал нечто вроде щекотки под кожей.
Человек продолжал кричать. Рихард перенес изображение на второй экран, а на первый вывел общий вид базы.
Толпы на плацу больше не было. Не было людей и между казармами. Все они сбились в плотную массу у восточной стены. Противоположной воротам.
Веерховен вздохнул… Вернул первое изображение на большой экран и обозначил контуром голову и грудь пришельца. Ему не хотелось убивать этого человека! Но что поделаешь!
Активировав огневые точки слева и справа от ворот, он выдал: «Исполнять!»
Человек исчез за миг до того, как динамики донесли захлебывающийся треск выстрелов. Исчез – и появился шагов на десять левее. А пулеметы замолчали.
«Неисправность! – сообщил компьютер. – Сделано четырнадцать выстрелов».
Веерховен мотнул головой, словно отгоняя наваждение. Впрочем, он не слишком удивился, если честно. Ну неисправность. Ну вышли из строя сразу два пулемета – вероятность чего равна вероятности попадания метеорита в крышу бундестага. Ну пропал человек и появился в другом месте. С кем не бывает…
Рихард укусил себя за указательный палец, поскреб короткий светлый «ежик» на затылке… Ап!
Ну конечно! «Память!»
Найдя в записи то самое место, Рихард вывел максимальное замедление и запустил эпизод.
Прошла команда на начало огня. Через пять сотых секунды после этого (значит, уже после первого выстрела) человек пригнулся (очень быстро, хотя запись шла при восьмидесятикратном замедлении), отпрыгнул в сторону (компьютер выдал: «Потеря цели». Веерховен не мог прочесть сообщения в первый раз потому, что оно находилось на экране двенадцать сотых секунды) и поднес к губам свою бамбуковую палку. На экране возникла помеха (0,2 сек.) и практически сразу же после восстановления изображения – сообщение о неисправности.
Бамбуковая трубка была по‑прежнему у рта человека, и он медленно, очень медленно отрывал ее от губ.
Веерховен снял замедление – и человек с обычной скоростью опустил вниз руку. Лицо у пришельца было сосредоточенное, даже нахмуренное. Голый человек вошел в ворота. Веерховен смотрел, как он идет своей подпрыгивающей походкой по пустому плацу, перешагивает через брошенное оружие, огибает хозблок и склад боеприпасов, проходит мимо входа в казарму (там, где должен стоять часовой, валяется перевернутая каска с оторванным ремешком), сворачивает направо и направляется прямо ко входу в резиденцию Вулбари. Ее тоже никто не охраняет (Веерховен знал, где сейчас те, кто должен охранять Хозяина), и пришелец беспрепятственно поднимается по ступенькам, входит внутрь…
Рихард поспешно переключился на другой канал и увидел, как золотокожий юноша пересекает гостиную (полный разгром!), минует еще две комнаты и исчезает из контролируемой зоны.
Лейтенант откинулся на спинку кресла и расслабился. Вернее, постарался расслабиться. Он определенно знал: голый человек возьмет то, что ему нужно (кто сможет ему помешать?) – и уйдет. Он никого не станет убивать.
Но все равно это было страшно!

* * *

– Я знаю тебя! – прошептала Лора. – Ты – Олег Саянов!
Искрящиеся глаза сына Древней оглядели девушку. Первую девушку из Детей Дыма, которую он видел воочию, а не глазами памяти. Внешне она многим уступала Древним. И время уже коснулось ее лица и фигуры, хотя девушка была совсем молода… Но было в ней и то, чего Тот‑Кто‑Пришел не встречал у Древних. Например, там, где у козоногих жила память о десятках, сотнях ушедших в мир Темной Луны, у человеческого существа хранилось нечто собственное, личное, принадлежащее только ему. Индивидуальность? Душа? Нет, эти слова не были точными. И что самое странное, даже он не мог определить точного смысла.
Взгляд Того‑Кто‑Пришел опустился ниже. Анк искал нечто, компенсирующее в этом существе ту безупречную красоту Древних, которая ушла. Анк оценил гибкость талии, линии бедер, полускрытые (не от него, конечно) мешковатыми, безобразной расцветки шортами. Гладкие колени, такие же гладкие, цвета темного меда, голени, лодыжки, перехваченные ремнями сандалий, ступни, заканчивающиеся пятью короткими пальчиками. Вид этих пальчиков вызвал у сына Древней нечто схожее с тем, что испытывает мужчина, глядя на ручку младенца. И Тот‑Кто‑Пришел вдруг осознал, почему Древние были Древними. Стоящая перед ним была существом неизмеримо более юным, чем его подруги.
– Нет, – мягко играя голосом ответил Анк. – Я не Олег Саянов. Олег Саянов мертв.
И тут же совершил открытие, потрясшее его куда больше, чем чувства, вызванные внешностью девушки. Тот‑Кто‑Пришел обнаружил, что голос его не властен над этим человеческим существом.
Голос Анка шокировал Лору. Минуту назад она жадно разглядывала стоящего перед ней юного бога, восхищаясь его безупречной красотой. Анк казался ей юным Тенгизом, но – доведенным до совершенства. Мысленно пытаясь представить превращение, которое претерпел Олег Саянов (как он выглядел раньше, Лора знала по фотографиям), она и помыслить не могла о подобном. Ей представлялся Геракл, а появился юный Феб. Или, может быть, Асклепий? Была в чертах юноши мягкость, не свойственная Стрелометателю, каким его представляли мифы.
Юноша был невысок, лишь на несколько сантиметров выше Лоры, но безукоризненная осанка и властная сила, которая исходила от него, заставляли воспринимать его более высоким, чем на самом деле. Гладкая, без единого дефекта кожа была покрыта загаром, более светлым, чем у Лоры. И каждый мускул отчетливо прорисовывался под ней. Сила, но не мощь.
Нагота не шокировала Лору. Разумеется. Но немного удивила. После одетых в форму вооруженных мужчин странно было видеть голого и безоружного. Вид же гениталий всегда оставлял ее равнодушной – лицо намного интересней. И голос. Лора с замиранием сердца ждала, когда человек заговорит…
И была потрясена. Девушка не сразу поняла, в чем дело. А когда поняла, смысл сказанного тут же отошел на второй план. Голос был чудесен. Он был глубок и полон обертонов. Он был – как органная музыка. Но голос был… Чужим? Чуждым?
– Ты не человек! – вырвалось у Лоры раньше, чем она сообразила: подобное лучше держать при себе.
Юноша улыбнулся. Широко, добродушно, открыто. Зубы у него были белые, крупные, ровные. Словно из фарфора.
– Да, – согласился он. – Я не человек. Хотя Олег Саянов был моим отцом, но матерью моей была…
– Рожденная‑В‑Радость! – не удержавшись, выпалила Лора. – Рожденная‑В‑Радость! Я знаю!
Анк попытался проникнуть в ее мысли… И опять потерпел неудачу.
Сознание девушки было недоступно его силе.
Первым побуждением Анка было: убить. Убить эту юную самочку – и брат Тенгиз обратится к миру Древних. Но Тот‑Кто‑Пришел удержал первый порыв. И это было правильно. Эта самочка была защищена еще более плотно, чем брат Анка. Но сила Истинной Любви, которая мешала Тенгизу соединяться с Древними, исходила не от этой девчонки. Ее саму охраняло совсем другое: Договор. Соглашение, заключенное тысячи лет назад предками одного из племен Детей Дыма с одним из земных воплощений их Создателя. Прошли десятки веков, мир Детей Дыма кардинально изменился. Память о Договоре была почти утрачена. Эта юная самочка даже не подозревала о его существовании… Однако кое‑кто всё же помнил о Договоре… Который продолжал действовать. И не только в отношении того, кто тщательно выполнял его условия, но и в отношении тех, кто был связан с чтившим Договор… До седьмого колена.
Тот‑Кто‑Пришел закрыл глаза. Он захотел увидеть, как все начиналось…
…Анк осознал себя на краю душистотравного луга, вблизи аккуратной рощицы, окружавшей Источник. Анк был не один. Несколько прекрасных подруг сопровождали его, и сейчас одна из Древних подталкивала к нему небольшое двуногое существо мужского пола, довольно безобразное, но не лишенное обаяния. Наверное, оттого, что напоминало самих Древних. Существо глядело на Анка без страха, и, подкупленный этим, золотокожий бог жестом велел Древней подвести существо поближе. Наклонясь, Анк оглядел нового обитателя своего Сада. Конечно, это было не его творение. Но уродец показался ему забавным. Сотворить этакую пародию на Древних. И впрямь забавно. Творец стер свой знак. Единственным намеком был запах дыма, запах отдаленного лесного пожара. Анк счел это вызовом, так как не любил открытый огонь, такой грубый и злой в сравнении с огнем внутренним. Но, будучи не в настроении разгадывать загадки, только засмеялся.
– Нарекаю тебя – Дитя Дыма! – сказал он под смех своего окружения.
Миг спустя бог и свита его умчались, оставив существо в одиночестве вертеть головой и бормотать лишенные силы звуки. Когда же через некоторое время в Саду появилась самка, Анк опять посмеялся и позволил ей остаться в подвластном мире. Хотя эта сотворена была без всякого вкуса, ничем, кроме половых органов да отвислых молочных желез, не отличаясь от самца.
Снисходительность дорого обошлась Анку. Он слишком поздно понял, что двуногие – не забава, а материал, из которого будет вылеплен новый мир. И в этом новом мире будут действовать лишь те законы, которые примут неуклюжие существа, слепленные из пепла и придонного ила.
И тому, кто привык воплощать лишь собственные желания, придется принять чужие правила игры.
Но Тот‑Кто‑Пришел был отменным игроком. Он вернулся. Даже сам факт его возвращения уже изменил этот мир. И его законы. Следующий шаг – Соединение Имен. А потом – медленное, но неотвратимое возвращение мира Древних. И его законов.
«Больше я не буду беспечным, – уверил себя Тот‑Кто‑Пришел. – Никто не будет творить в моем мире. Только я!»
Но торопиться не следовало. Дети Дыма должны сами разорвать связь со своим создателем. Слепые и глупые, они добровольно откажутся от собственного мира.
Но это случится позже, а сейчас Анк ничего не мог поделать.
Договор, охранявший молодую самку, был одним из звеньев цепи, разорвать которую Анк был не в силах.
Он мог убить самку физически (это не возбранялось), но не мог повелевать ею. Читать ее Анк тоже не мог. Впрочем, сейчас в этом не было необходимости. Всё, о чем думала самка, немедленно отражалось на ее лице.
А уж догадаться об источнике ее знаний об Олеге Саянове тоже было совсем нетрудно.
– Ты прочла дневник моего отца?
Лора кивнула.
– Это хорошо! – одобрил Анк. Он уже знал, что не станет ее убивать. Это бессмысленно и неэффективно. Не говоря уже о том, что девчонку можно использовать, чтобы разрушить ту стену, которая отделяет брата от Древних. Анк еще не знал, как это сделать, но уже чувствовал – можно. Пусть юная самочка послужит его целям. Избавиться от нее Анк всегда успеет.
– Раз ты читала дневник, значит, тебе нетрудно будет принять то, что увидишь. Ты пойдешь со мной?
– Да! – выпалила Лора.
Она не спросила, куда.
«Хуже не будет!» – подумала девушка, вспомнив лошадиное лицо военного.

* * *

Веерховен изучал на экране гостиную резиденции Вулбари. Выглядела гостиная неважно. Стеклянная стена‑окно была разбита. Рядом валялись обломки некогда внушительного кресла, стол был опрокинут, а шкаф с книгами рухнул, разметав содержимое по ковру. Но более всего впечатлило Рихарда разбитое стекло. Рихард знал: стекло специальное, установленное по приказу Реймана, и способное выдержать автоматную очередь, выпущенную с двадцати шагов.
Желтокожего пришельца все еще не было. Он пребывал где‑то в недрах пристройки. Движимый любопытством, Веерховен вызвал запись того, что происходило в гостиной минут пятнадцать назад.
Рихард увидел, как около дюжины чернокожих: Раххам, слуги, охранники – бестолково мечутся по комнате.
Только один человек стоял неподвижно, прижимая к вискам черные ладони. Шейх Еджав Вулбари.
Один из охранников, здоровенный детина почти двухметрового роста, схватил тяжелое кресло и обрушил на стеклянную стену. От кресла отскочило что‑то, упало охраннику на ногу. Он завопил (Рихард видел, как он разинул рот), но продолжал колошматить креслом в стекло. Без всякого результата.
Веерховен не мог объяснить его действия ничем, кроме помешательства. Желающие покинуть дом вполне могли сделать это через дверь.
Высокая фигура Еджава Вулбари пришла в движение. В руке Шейха появился здоровенный пистолет размером со свиную ногу. Широко расставив ноги, Вулбари поднял пистолет двумя руками и начал стрелять. Пули били в стекло. Практически все – в одно место. Рихард и не думал, что Заказчик так хорошо стреляет. Наконец стекло не выдержало: сеть сверкающих линий (солнце било прямо в прозрачную стену) разбежалась во все стороны. Здоровяк‑телохранитель немедленно обрушил на него кресло – и через пару секунд прозрачная преграда рухнула. Осела вниз и распалась на множество осколков. Через секунду комната опустела.
Веерховен «перешагнул» в текущее время и просвистел кусочек из увертюры к «Тангейзеру». Он попытался сообразить, в чем смысл сцены, которую он увидел.
Однако размышлял Рихард недолго. В гостиной появились двое: пришелец и девушка. Та самая, которую лейтенант обнаружил вчера. Разговаривая, как давние хорошие знакомые, они вышли наружу. Тем же путем, что и – восемнадцатью минутами ранее – Вулбари со товарищи. Девушка осторожно прошла по осколкам, стараясь не поранить обутые в сандалии ноги. Желтокожий юноша прошагал по ним своей пританцовывающей походкой (О! Веерховен наконец вспомнил, где он видел нечто подобное: матадор!) – по битому стеклу босиком, как по мягкой траве. Удивительная пара, беседуя, пересекла плац и без помех окинула территорию базы. Компьютер сообщил, что подлежащий контролю объект может быть поражен с четырнадцатой и семнадцатой точек.
– Заткнись, – пробормотал лейтенант.
Он дождался минуты, когда странная парочка исчезла в зарослях, и вызвал общий вид базы.
Толпа вновь распределилась по всей территории и бурлила внутри огражденной зоны, как суп в котле. Рихард выделил на экране «окно» и взял план покрупнее – через камеру, установленную у входа в казарму.
Лица, попадавшие в поле зрения телекамеры, были удивительно похожи. Лица дебилов.
– М'Танна, ты как? – спросил Веерховен.
– Да, сэр, – слабым голосом отозвался оператор.
– Внешние системы?
– Ничего, сэр! – ответил африканец чуть бодрее.
– Продолжай наблюдение! – приказал Веерховен. – Готовность А. Возможна атака.
«Пусть займется делом», – решил Рихард.
Разумеется, никакой атаки он не ожидал. Все неприятности коренятся здесь, на острове.
Итак, если не считать М'Танны, он – единственный нормальный человек на базе. Следует поблагодарить Бога – и ждать. Здесь, под землей, ему ничто не угрожает, а то, что происходит наверху, рано или поздно закончится. Уже одно то, что парни не палят друг в друга, – радует.
Лейтенант был бы менее оптимистичен, если бы знал: солдаты просто забыли, как пользоваться оружием.
Почти две сотни людей – внутри относительно небольшого пространства, отделенного от мира забором из вкопанных в землю бетонных плит. И открытые ворота, в которые никто из них не решается выйти.
Веерховен вспомнил, как выглядит Козий Танец с вертолета: зеленая кудрявая голова, вынырнувшая из аквамариновых вод.
А их база – плешь на макушке этой головы.
Рихард упустил момент, когда беспорядочное движение человеческой массы начало организовываться. Перемещение людей приняло центробежный характер. А чуть позже из ворот базы, как из треснувшей миски, протек человеческий ручей – вереница из курчавых голов и круглых, сверкающих на солнце касок – и покатился вниз, по еле заметной в яркой зелени тропе.
Вниз, к месту, где океан узким синим языком проник в зеленую массу, образовав крохотный фьорд. Там, у причала, застыли роскошная яхта Еджава Вулбари и небольшой военный катер.
Через системы наблюдения, «опекающие» причал, Рихард увидел деловито бегущих вниз солдат. Обнаружив среди бегущих Реймана, Веерховен дал увеличение. Белое лицо полковника выглядело туповато‑сосредоточенным: как у ребенка, выковыривающего глаз у плюшевого мишки.
Тяжелые ботинки топали по пирсу. Несколько человек, как обезьяны, по тросам вскарабкались на борт яхты, которую прилив поднял на несколько футов вверх. Узкие сходни с белыми нитками канатов‑перил сползли вниз. Тотчас наверх устремились люди. Они бегом поднимались наверх и рассредоточивались по палубе. Действовали они так слаженно, словно уже не один раз тренировались в подобных действиях. Хотя, черт знает, возможно, они действительно отрабатывали такую вот экстренную эвакуацию.
Однако внешне солдаты гарнизона сейчас мало напоминали обученный военный отряд. Хорошо, если каждый четвертый сохранил оружие. А значительная часть даже не была одета как следует. Вероятно, так выглядели бы спасающиеся с тонущего корабля. Толпа на пирсе начала уменьшаться: сверху больше никто не спускался. Странно, но ни один человек не сел на катер. Хотя даже большая яхта Вулбари была маловата для такого количества людей.
«Но до континента они доплыть могут», – с легкой завистью подумал Веерховен.
Хотя, предложи ему сейчас присоединиться к бегущим, Рихард отказался бы. Лучше уж здесь, в надежном бункере, чем на одном корабле с двумя сотнями психов.
Последний солдат взобрался на палубу, и синий дымок поднялся над кормой яхты: кто‑то запустил двигатели.
Белоснежный корпус отодвинулся от причала. Сходни, которые никто не потрудился поднять, сорвались вниз и, ударившись о край пирса, шлепнулись в воду. Швартовые концы натянулись струнами и, обрубленные, отлетели на деревянный настил пирса. Яхта сдала немного назад, будто готовясь к прыжку, и двинулась к выходу из маленькой гавани, быстро прибавляя ход. Тот, кто стоял у ее штурвала, был не слишком осторожен: белоснежный округлый борт едва не задел корму военного катера, заплясавшего на поднятой волне. Яхта круто развернулась и выскочила на открытое пространство.
Веерховен видел, как белая, высокая, огражденная поручнями корма быстро удаляется от острова. Один‑единственный человек стоял на ней, глядя на покинутый Козий Танец.
Еджав Вулбари.
В правом углу монитора высветилась скорость объекта – 12, и чуть позже – 12,3; 12,8… Чуть пониже – координаты условной цели. Эти данные также менялись каждые две секунды.
Рихард откинулся в кресле. Почему‑то он почувствовал облегчение. Система отрабатывала учебную тревогу. Нечто надежное и привычное – в сошедшем с ума мире.
– М'Танна, не спи! – сказал Веерховен и закрыл глаза.
– Не сплю! – отозвался оператор.
Резкий звук‑зуммер ударил по нервам лейтенанта, заставив подскочить на месте.
Он опоздал!
А в правом верхнем углу, там, где раньше пульсировали данные об объекте, красным шрифтом мигало сообщение: время и номер запуска. А чуть ниже – дополнительная информация: «Цель поражена!»
– О черт! – проговорил Веерховен и, развернувшись, уставился на М'Танну.
Тот поднял большой палец. Его черное лицо сияло.
– О черт! – повторил лейтенант и заблокировал пульт оператора. Он мог сделать это полчаса назад. Он должен был это сделать!
– Дерьмо! – выругался он по‑английски.
Белый столб, вознесший ввысь обломки яхты и то, что осталось от двух сотен людей, медленно опадал, окрашиваясь в черное. Лейтенант посмотрел на датчик: яхта успела отойти на милю с четвертью.
Веерховен выдвинул второй ящик стола. Там лежал его пистолет. «Парабеллум»‑06/29, калибр 9 мм, длина ствола – 150 мм. Очень хороший пистолет. Рихард крепко сжал холодную рукоять. Ему очень хотелось выстрелить. Все равно куда. В висок, в М'Танну, в этот чертов экран! Большим пальцем он передвинул предохранитель. Ладонь была мокрой. Не только ладонь: он весь покрылся липким холодным потом.
М'Танна перестал улыбаться.
Огромным усилием воли Веерховен взял себя в руки и положил пистолет обратно. Вдруг ужасно захотелось есть. В верхнем ящике должен быть шоколад. Лейтенант задвинул второй ящик, выдвинул первый. Взгляд его скользнул по пластиковым колбам с таблетками. В голове что‑то шевельнулось… Но мысль ускользнула раньше, чем Рихард ухватил ее за хвост. Бог с ней!
Пошарив рукой за коробкой с дискетами, он нащупал двухсотграммовую плитку шоколада. Содрав черную с золотом обертку, Рихард почувствовал, как рот наполняется слюной.
Откусывая твердый горьковатый шоколад, он одновременно сканировал территорию базы, надеясь, что хоть кто‑то остался. Увы! Кроме него и М'Танны, не осталось никого.

Глава тринадцатая
Тенгиз и Лора

Оставшись в одиночестве, Тенгиз некоторое время сидел на траве, бездумно глядя, как среди ветвей перепархивают птицы и шныряют тощие, размером с кошку, обезьяны с длинными закрученными хвостами. И птицы, и обезьяны держались от человека на почтительном расстоянии.
«Допустим, с Лорой будет все в порядке, – Тенгиз поерзал на траве. Сидеть было колко, а плавки ему так и не вернули. – А вот как Жилов с Таррарафе?»
Конечно, Анк обещал, что им будет хорошо. Но что есть «хорошо», с точки зрения Пана?
Это был вопрос одновременно и философский, и практический. При других обстоятельствах Тенгиз непременно и с удовольствием поразмышлял бы об этом. При других обстоятельствах.
«Вон идет золотой и голый, пьяный радостью бог!»
Надо же, как точно! Если им, четверым, удастся удрать с острова…
И поймал себя на мысли, что ему не хочется покидать Козий Танец. Совсем не хочется! Теперь, когда Анк разберется с солдатами…
А он разберется?
Словно в ответ на эту мысль прогремела автоматная очередь. Потом еще одна. Совсем близко.
Тенгиз вскочил на ноги. Но тут же снова сел. Глупо нарваться на шальную пулю. Умнее было бы укрыться…
Тенгиз посмотрел на черную дыру. Нет, сам он туда точно не полезет!
«Анк сказал: все будет в порядке», – успокоил молодой человек сам себя.
Прошло еще с четверть часа. Тенгиз успокоился. И тут снова до него донеслась стрельба. Сверху, с макушки острова.
– Пулемет, – раздался рядом знакомый голос.
Тенгиз повернулся и увидел Жилова. А чуть поодаль – масаи.
– Да, – кивнул Жилов. – Тяжелый пулемет. Как дела, сынок? Ты в порядке?
– Угу! – Тенгиз расплылся в улыбке, и его лицо стало совершенно мальчишеским. – А вы, Данила?
– О! Я провел превосходную ночь! – Жилов подмигнул и прищелкнул языком.
Таррарафе за его спиной сделал отгоняющий жест, но ни Жилов, ни Тенгиз этого не заметили.
– Как вы выбрались? – спросил Тенгиз.
– Выбрались, – сказал Жилов. – Вот он нас вывел! – Большим пальцем Жилов ткнул через плечо в сторону Таррарафе. – Наши подружки, похоже, днем спят. А что у тебя?
– Непростая история, – ответил Тенгиз. – Я нашел брата.
– Вот как?
– Сына дяди Олега.
– Значит, у него здесь была женщина?
– Не совсем. Мать моего брата – одна из этих… фей!
– Занятно, – пробормотал Жилов. – Может, и мне посчастливится… И что же этот твой брат? Где он?
– Ушел за Лорой. Сказал, что знает, где она, и приведет сюда.
– Если у твоего брата есть способности козоногих девушек, у него может получиться, – кивнул Жилов.
– Эти девушки, брат называет их Древними, вышколены у него, как горничные в хорошем отеле! – Тенгиз засмеялся. – Думаю, он способен на многое.
Молодой человек не стал говорить о Пане. Он опасался, что ему не поверят.
Тенгиз ошибался. После этой ночи Жилов был готов поверить хоть в весь античный пантеон. И Таррарафе тоже. Но по совершенно другой причине. Участь похищенных солдат наводила на самые дурные мысли. Ни один из троих не спешил откровенничать.
– Выйдем‑ка на берег, – предложил Жилов. – Я не прочь взглянуть на наш кораблик.
«Анк найдет меня, – подумал Тенгиз. – Где бы я ни был».
Сам он вряд ли решился бы на экскурсию по острову. Перспектива встречи со вчерашними автоматчиками радовала его не больше, чем селедку – встреча с барракудой.
Но в компании с Жиловым и масаи он был готов идти куда угодно.
Шагов через пятьсот дорогу преградил овраг. По дну его струился ручей.
Таррарафе с легкостью спрыгнул вниз. Похоже, нога его больше не тревожила.
Тенгиз и Жилов прыгать не стали, а спустились по склону, держась за петли лиан. Ущелье было метра три глубиной, с ровным песчаным дном и каменными стенами, в изломах которых росли пучки травы. Листья пальм, растущих вдоль ущелья, свисали вниз, как огромные зеленые уши. Вода в ручье была пресная, с железистым привкусом, и довольно холодная.
Ветви деревьев переплетались над головой, образуя свод, почти непроницаемый для солнечных лучей.
Таррарафе внимательно разглядывал следы, оставленные обитателями острова. Среди них не было ни одного животного крупнее лисы. Изредка попадались аккуратные отпечатки раздвоенных копыт. Все трое теперь знали, кому они принадлежат.
Дорогу преградили ветви упавшего дерева. На почерневшем, обросшем мхом стволе сидела пара занятых друг другом обезьян. Людей они заметили, когда шедший первым Жилов был уже шагах в десяти. С диким верещанием зверьки помчались вверх и исчезли в зелени.
Жилов и масаи переглянулись. Похоже, двуногие были на острове самыми опасными хищниками.
Воздух в ущелье был свеж, а влажный песок приятно холодил ступни. Тенгиз оглянулся и увидел аккуратные отпечатки собственных ног, уходящие назад и исчезающие за поворотом ущелья. След человека.
Жилов поднял руку: тихо!
Тенгиз прислушался и уловил некий зудящий звук.
– Двигатель! – сказал Таррарафе и поднял длинную руку, указывая направление. – Там!
Цепляясь за лианы, Жилов полез наверх, остальные – за ним.
На краю ущелья Жилов еще раз прислушался, поточнее определяя направление. Теперь звук был слышен совершенно отчетливо.
– Вперед! – слегка задыхаясь, бросил Жилов и рысцой припустил вниз по отлогому склону.
Минут через пять они вышли из леса на высокий скалистый берег.
Как раз вовремя, чтобы увидеть выходящую из‑за мыса белоснежную яхту Вулбари.
Тенгиз прищурился и прикрыл ладонью глаза от солнца.
Палуба яхты была битком набита людьми.
– Бегут! – констатировал Таррарафе.
– Это он? – Жилов повернулся к Тенгизу.
Молодой человек пожал плечами.
– Твой брат? – спросил масаи.
Только теперь Тенгиз заметил, какой у африканца мрачный вид.
– Скорее всего.
– Неплохо! – одобрил Жилов. – Там их не меньше сотни! Упаковать и спровадить сотню головорезов, как девчушек из воскресной школы, – добавил он по‑английски. – Мне нравится!
Белая яхта быстро скользила по синей воде.
– Моя интуиция говорит: он спровадил всех! – сказал Жилов.
Жилов уже проникся к Анку дружескими чувствами. Заочно. Тем более, тот – тоже внук Тенгиза Саянова.
– Разве что остались парни, которых прошлой ночью прихватили газеленогие девочки!
– Нет, – сказал Таррарафе.
Что‑то в его голосе заставило Жилова взглянуть на масаи.
Таррарафе отрицательно покачал головой, отвечая на невысказанный вопрос:
– Потом.
Жилов кивнул и вновь посмотрел на яхту.
– Хорошо идет! – сказал он.
Тенгиз исподтишка разглядывал обоих друзей. Да, масаи явно был чем‑то здорово расстроен. В противовес жизнерадостному настроению Данилы. Хотя рана охотника, полученная ночью, затянулась с невероятной быстротой. На бедре остался только розовый выпуклый шрам.
«Не обошлось без Древних», – с теплотой подумал Тенгиз.
Отчего же африканец так мрачен?
Большой красный мотылек опустился на загорелое плечо Жилова. Жилов дунул на него, но мотылек остался, усидел, крепко вцепившись лапками в кожу человека.
Данила засмеялся.
– Парусник, – сказал он.
И вдруг переменился в лице.
Тенгиз увидел нечто, быстро несущееся над морем, оставляющее за собой белесую полосу тумана.
Мигом позже он услышал резкий свист. Странный предмет прочертил белую полосу, коснувшуюся ставшей совсем маленькой яхты. Тенгиз увидел вспышку, косматое пламя, а затем – водяной горб, встающий там, где раньше был корабль.
Яхта отошла довольно далеко, и водяной столб казался не выше наперстка. Через секунду приглушенный звук взрыва достиг острова. Он был похож на раскат грома.
Тенгиз не сразу понял, что произошло.
– Зачем? – пробормотал Жилов растерянно.
Бурун опал. Маленькой белоснежной игрушки больше не было на синей поверхности океана.
– Что это было? Ракета? – почему‑то шепотом спросил Тенгиз.
– Угадал! – Жилов теперь был так же мрачен, как и Таррарафе.
– Выходит, на острове кто‑то остался? Кто‑то из воинов?
– Не обязательно, – Жилов покачал головой. – Запуск мог быть и автоматическим… Ракета такого класса…
– Может быть, кто‑то все‑таки остался и…
Таррарафе кашлянул.
В десяти шагах, пересекаемый полосками тени от широкого пальмового листа, стоял Анк. Справа от него, радостно улыбаясь, – Лора.
Лора не видела взрыва яхты. А Тенгиз посмотрел на девушку и сразу же забыл о взрыве.
Он лишь теперь начал понимать, как много значит для него Лора Кострова.
Анк сделал шаг назад. Миг – и его не стало. Даже Таррарафе, стоявший в нескольких шагах, не успел увидеть, как он ушел. Только что был, а теперь – только темные полоски тени на траве, движущиеся влево‑вправо в такт колебаниям толстого треугольного стебля.
– Мы лишние, Тарра, – тихо сказал Жилов на суахили.
Чернокожий кивнул, и оба скрылись в чаще.
Но ушли не в ту сторону, куда направился Анк.
– Что же ты скажешь мне, охотник? – спросил Жилов, когда они ушли достаточно далеко.
– Плохое место, Носорог! Плохие существа! Смерть!
– Мы живы, – напомнил Жилов. – И я не думаю, что брат Тенгиза причастен к смерти тех, на яхте. Зачем ему? Он не похож на того, кто убивает для удовольствия. Он слишком красив, чтобы быть палачом.
– Красиво говоришь! – похвалил Таррарафе. – Красиво и правильно. Значит, это ложь!
– Охотник! – Жилов отвернулся, сделал несколько шагов и резким ударом ладони обрубил ветку в три пальца толщиной.
– Они еще никого не убили! – бросил он, поворачиваясь к Таррарафе.
Масаи смотрел на друга не мигая, крепко сжав челюсти.
– Я ошибаюсь? – спросил Жилов. – Ты что‑то знаешь?
– Тот солдат, – Таррарафе выпрямился, мышцы его шеи напряглись.
– Что с ним случилось?
– Его съели, – лаконично ответил масаи.

– С тобой все в порядке? – спросил Тенгиз, с беспокойством оглядывая свою подругу. – Тебе не сделали ничего дурного?
– Нет, что ты! – девушка рассмеялась. – Меня всего лишь похитили, держали под замком, чуть не отравили да еще посулили отдать на растерзание черным каннибалам, если я не соглашусь сотрудничать!
– Сотрудничать? – воскликнул пораженный Тенгиз. – В чем?
– В охоте на тебя, милый! Если ты не против, давай спустимся к морю и искупаемся. Я чувствую себя ужасно грязной. Выкупаемся, и я расскажу тебе все, что захочешь!
Не дожидаясь ответа, она спрыгнула на присыпанную песком площадку, а оттуда, ловко перемахивая с камня на камень, – на крохотный песчаный пляж.
Тенгиз последовал за ней, но намного осторожней.
Пляж был шагов двадцать длиной и на треть прикрыт от солнца кроной растущего над обрывом дерева.
Ствол дерева толщиной с туловище Тенгиза, покрытый гладкой красной корой, выгнулся и навис над краем берега, цепляясь за трещины узловатыми бурыми корнями. Там, где тень оканчивалась, песок был раскален настолько, что в нем можно было печь яйца.
Тенгиз поспешно шагнул в прибой, чтобы остудить обожженные пятки.
Лора мигом сбросила с себя одежду и, разбежавшись, нырнула в теплую воду.
– Эй! – запоздало крикнул Тенгиз. – Как насчет акул?
Лора вынырнула, встав коленями на песок, повернулась к берегу. Намокшие волосы облепили ее голову, и голова на тонкой шейке выглядела такой трогательно беззащитной, что у Тенгиза защемило в горле.
– Долго ты будешь так стоять? – крикнула девушка.
– Ты больше не боишься акул? – спросил Тенгиз.
Солнечные лучи обжигали ему спину и затылок. Но это было даже приятно.
– Тут мелко! – ответила Лора.
– А знаешь ли ты, глупая женщина, что именно на мелководье охотятся самые опасные…
– Не знаю и знать не хочу! – Лора ударила руками по воде и окатила Тенгиза фонтаном сверкающих брызг.
– Ну ладно! – заявил он грозно и нырнул.
На пронизанном солнцем мелководье, в прозрачной как хрусталь воде, видна была каждая крохотная рыбешка, не то что плывущий человек.
Лора вскочила на ноги (вода доходила ей до пупка) и попыталась увернуться. Но Тенгиз поймал ее за лодыжки, поддел головой между ног и выбросил из воды.
Лора завопила, плюхнулась спиной, наглоталась соленой жидкости, но ухитрилась при этом лягнуть Тенгиза в грудь. Однако он уже сгреб Лору в охапку, прижал ко дну, впившись губами в губы. Лора бешено извивалась, даже попыталась укусить, но Тенгиз продержал ее во взмученной воде целую минуту, прежде чем позволил вдохнуть.
Когда она наконец оказалась на поверхности, то первое, что сделала, – заехала кулаком в довольную физиономию Тенгиза.
– Спятила? – спросил ее друг, потирая щеку.
– Идиот! – прохрипела девушка, жадно глотая воздух. – Ты меня чуть не утопил!
– Зато как красиво теперь поднимается твоя грудка! – ухмыльнулся молодой человек.
– Пошлость! – отрезала Лора и попыталась треснуть его еще раз.
– Повторим, – предложил Тенгиз, уворачиваясь.
– Не смей меня трогать! – гневно воскликнула девушка.
Тенгиз увидел ползущего по дну маленького осьминога, сцапал его и бросил в свою подругу.
– Убью! – свирепо процедила Лора, поднимаясь.
Тенгиз расхохотался, бросился в воду и поплыл кролем к выходу из маленькой бухточки. Лора послала вдогонку пару ругательств, но догнать и не пыталась. Тенгиз плавал намного лучше.
Лора уселась на дно (вода доходила ей до подбородка) и через минуту пришла к выводу, что Тенгиз ведет себя необычно. А еще через минуту решила, что нашла причину этого.
Цепь обросших водорослями камней надежно закрывала вход в маленький залив даже сейчас, во время прилива. Тенгиз напрасно опасался акул. Зацепившись пальцами за край одного из камней, он позволил волнам мягко покачивать его тело над зеленым шевелящимся ковром. Казалось, не камень под ним, а огромный, покрытый шерстью зверь, зарывшийся в белый песок угловатой головой. Шныряющие в воде крохотные разноцветные рыбки иногда задевали живот Тенгиза.
Лора тихо подплыла, устроилась рядом на камне, погладила друга по спине.
– Если ты ревнуешь меня к этому маленькому богу – зря!
Тенгиз удивился, но решил сыграть на ее ошибке.
– Я знаю твою слабость, – сказал он.
– Какую именно?
– Голос!
Девушка засмеялась.
– Так ты теперь называешь это слабостью? – проворковала она.
– Это колдовство, – серьезно сказал Тенгиз, садясь на шероховатую теплую вершину камня. – Его голос… Черт! Это не просто гипноз. Это настоящая магия! Не стоит смеяться, даже мне…
Лора прижала к губам Тенгиза мокрую ладошку.
– То – ты, а то – я, – сказала она снисходительно. – Витринные фрукты.
– Что ты имеешь в виду? – Тенгиз оттолкнул ее руку.
– Витринные фрукты. Ты никогда не пробовал пластмассовое яблоко? Очень красивое, очень спелое… Я как‑то попробовала. Года в три. Потрясающее разочарование. До сих пор не могу забыть.
– Ты это – к чему?
– Голос твоего брата, его ведь можно считать твоим братом, верно?
Тенгиз кивнул.
– Его голос – вроде этих фруктов. Там ничего нет, за этим голосом. Пусто! Ты понимаешь?
– Не очень, – пробормотал Тенгиз, глядя, как перекатываются волны через серый зернистый гребень камня.
– Я боюсь, – честно призналась Лора. – Я должна быть ему благодарна. Честно, он ведь вытащил меня из жуткого дерьма. А все равно я ему не верю. Он всю дорогу, пока мы шли сюда, твердил, что позаботится о нас. Позаботится! А я хочу, чтобы он обо мне заботился? – произнесла она агрессивно. – То, что я знаю об этих Древних… Нет уж! Лучше я сама о себе позабочусь. И о тебе заодно!
– Вот как? – Тенгиз оживился. – И что же ты знаешь о Древних?
– Отвези меня к берегу – тогда расскажу!
– Поехали, – сказал Тенгиз, соскальзывая в воду.
Лора положила руки на его плечи, вытянулась, чтобы не мешать грести.
Когда они были на полпути к берегу, Лора соскользнула со спины друга. Ее длинные волосы плыли по поверхности, как диковинные водоросли.
Песок был горячим даже в тени. Лора легла на спину, похлопала себя по загорелому животу:
– Устраивайся!
Тенгиз лег под прямым углом к ней, головой – в мягкой впадине живота девушки. Лора подложила ладонь под затылок, посмотрела на зеленую листву наверху.
– Начнем, пожалуй, с самого начала, – произнесла она. – Я шла по набережной…

* * *

Потрепанный военный джип остановился у края дороги в шести милях от города. Вокруг была пустыня, раскаленная полуденным солнцем. Обливаясь потом, двое солдат выволокли из джипа большой черный пластиковый мешок. Волоком оттащив его шагов на двадцать от автострады, они бросили мешок, сели в машину и уехали. Минут через пять сверху, из маревно дрожащего неба, упал гриф. Переваливаясь, он обошел мешок, потом, неловко ударив крыльями, вскочил на него и разорвал толстую пленку ударом кривого клюва. Сверху упал его сородич и, уже не мешкая, присоединился к первому. Затем – третий, четвертый… Через три минуты мешок и его содержимое скрылись под шевелящимся и орущим покровом хлопающих крыльев и распространяющих зловоние тел. Содержимым мешка было то, что осталось от Куто Буруме, бывшего чиновника Земельного департамента.
А за час до того, как от Куто Буруме остался только десяток‑другой обглоданных костей, с аэродрома столицы по личному приказу президента поднялись в воздух два сверхзвуковых истребителя‑бомбардировщика «Мираж» и взяли курс на остров, значащийся в лоции как «Козий Танец».

Глава четырнадцатая
Радикальное средство от похоти

– Ну извини, – сказал Жилов. – Я ничего такого не видел, и я не колдун. Я в этих материях не разбираюсь. Мне бы чего попроще. Какой‑нибудь президентский дворец взорвать, к примеру. Короче, если у тебя есть план, то я готов его выслушать.
– Плана нет, – сказал масаи. – Есть мысли.
– Излагай, – разрешил Данила. – Но сначала объясни мне, простому вояке, в чем состоит вредоносность этих темпераментных козочек.
– Они пьют нашу жизнь, – лаконично ответил Таррарафе.
– То есть мы помрем раньше, чем запланировала матушка‑природа?
– Намного раньше, – кивнул Таррарафе. – Сначала мы ослабеем, потом умрем. Возможно, наши тела станут их пищей.
– А ты случайно не знаешь, почему меня не слопали прошлой ночью?
– Не знаю.
– А я вот догадываюсь, – Жилов ухмыльнулся. – Это потому что я слишком жилистый!
– Ты шутишь, – укоризненно произнес африканец. – То была страшная ночь!
– Я бы не сказал, – Жилов хохотнул.
– Они пьют нашу жизнь, – повторил масаи. – Твою жизнь, Носорог! Если даже тебе нравится – всё равно. Это твоя жизнь.
– С этим можно что‑то сделать?
– Да.
– Я слушаю тебя, – серьезно произнес Жилов.
– Я буду искать корень, – сообщил масаи. – Нужный корень. Ты подождешь меня здесь.
– Нет уж! – воспротивился Жилов. – Я пойду с тобой… на всякий случай.
– Да, друг мой.
Масаи нырнул в заросли, и Жилов последовал за ним. Таррарафе двигался, как гончая, ведомая «верхним» чутьем. Когда колючие кусты или переплетение лиан преграждали ему путь, африканец поворачивал, обходил препятствие и возвращался к прежнему направлению. Жилов, с трудом поспевающий за длинноногим масаи, не задавал вопросов. Если бы он мог помочь Таррарафе, тот сказал бы об этом. Тренированное тело Данилы Жилова покрылось потом, дыхание участилось. Должно быть, сказывалось напряжение последних дней и прошлая великолепная ночь.
Таррарафе резко остановился. Склон перед ним круто уходил вверх. Масаи втянул воздух широкими ноздрями, оглянулся на Жилова – и бегом, помогая себе руками, стал подниматься. Очень скоро они оказались на макушке холма, среди древовидных папоротников и стройных высоких пальм, чьи вершины были увенчаны султанами длинных листьев. Противоположный склон полого спускался к западному берегу острова.
Таррарафе устремился вниз. Жилов – следом… И вдруг почувствовал короткую боль слева, повыше диафрагмы. Словно в грудь воткнули нож. У него перехватило дыхание. Но боль уже ослабела, поползла под мышку, дальше – в спину и затаилась под лопаткой, оставив после себя слабость, дрожь и чувство опасности.
«Вот дерьмо!» – подумал Жилов. Он прожил шесть десятков лет, перебывал в сотнях опаснейших переделок – и ни разу у него не болело сердце.
Жилов медленно опустился на траву, проросшую сквозь слой старых листьев. Он знал, что Таррарафе почувствует его отсутствие и вернется, если сочтет нужным.
Масаи не вернулся. Потому что был близок к тому, что искал.
Прямо перед ним росло дерево‑гигант с непомерно огромным стволом. Наземные корни, плоские, в три‑четыре метра длиной, зарывались в землю, подпирая великана.
Таррарафе остановился у подножия покрытого трещинами ствола. Расположившаяся над его головой обезьяна сердито затараторила и перебралась повыше.
Таррарафе присел на корточки, отодрал дерн и понюхал землю. Да, он был близок к цели.
«Если ты ищешь растение, – говорил его отец, – позови. И оно подскажет тебе. Или лесной дух подскажет, если ты ему понравишься. Умей только узнать подсказку».
Таррарафе умел.
На четвереньках масаи двинулся вокруг ствола. Так ищет лиса, так ищет шакал. Так ищет колдун‑масаи.
Таррарафе не был колдуном, но нашел то, что искал, и принялся рыть землю, не жалея пальцев…
Жилову полегчало. Он встал и продолжил спуск. Пройдя шагов двести, он углядел слева черную спину Таррарафе.
Масаи, стоя на коленях, рылся в земле. Жилов подошел ближе, опустился в нескольких шагах. Таррарафе не обращал на него внимания. Жилов смотрел на натянувшуюся розовую кожу на месте вчерашней раны. Тонкая, но уже достаточно крепкая. Никакого намека на рубец. Ссадина двухнедельной давности выглядела бы именно так.
Таррарафе закончил свою работу. В руке у него оказался корень сантиметров двадцать длиной, толстый, узловатый, с хохолком из длинных листьев и пары бледно‑желтых цветов. Масаи постучал корнем о ладонь, стряхивая сухую землю. Он посмотрел на друга и широко улыбнулся.
– Нашел! – радостно сообщил он.
Тут он обратил внимание на мокрое от пота, осунувшееся лицо Жилова.
И перестал улыбаться.
– Ляг, Носорог, – сказал он. – Ляг, береги силу.
– На мой век хватит, – отозвался Жилов.
Но послушался, растянулся на земле.
– Злой дух правит здесь, – сказал масаи, и глаза его превратились в узкие щелочки, а рука сделала отгоняющий жест.
– Злой ночной дух. Очень сильный!
– Этот… юноша?
– Нет! Нет! Нет! – Три слова были сказаны быстро, с нарастающей энергией.
– А если не он, то кто?
Таррарафе покачал головой. Пальцы его оглаживали корень.
– Ты спросил – я ответил, – произнес масаи. – Он – не юноша. Не человек. Все они – не люди!
– Ну, не знаю, – сказал Жилов. – Отрежь этим малюткам ноги по колено – никто не догадается об их происхождении! А новоявленный брат Тенгиза…
– Нет! Нет, Носорог, – перебил Таррарафе. – Они дышат, живут – как люди. Белые, черные. Охотник скажет: не люди – лесные духи. Нехороши! Да! Но сильный злой дух – здесь! – Масаи топнул ногой. – Он прячется в этой земле. Ночью он выходит. Эти, с ногами антилоп, – его щупальца. Его уста. Они сосут жизнь охотника как пиявка – кровь. Они отвратительны.
– Вот тут я с тобой не согласен, – возразил Данила. – Прошлой ночью эти пиявки сделали невозможное. Я в двадцать лет не был способен и на половину того, что выделывал недавно. Ради такого можно пять лет жизни отдать!
– Они пьют жизнь охотника, – мрачно сказал Таррарафе. – Вижу, ты понимаешь. И не боишься. Почему?
– Мне без малого шестьдесят лет, – сказал Жилов. – Люди моей профессии редко доживают до моих лет. А бояться перестают значительно раньше. Зато умеют ценить те маленькие радости, которые им доступны. А смерть… Она всегда ошивается где‑то поблизости. Мы с ней привыкли к друг другу, Тарра. Давно привыкли.
– Ты силен, Носорог, – задумчиво произнес его друг. – Но я никогда не считал тебя глупым. Они пьют жизнь охотника, как ты пьешь воду из глиняного кувшина. Они пьют твою воду, свежую и холодную, как вода из горной реки. И дают тебе свою, сладкую, как сок динги, и смертельную, как маковое молоко. Ты умрешь, Носорог. Умрешь быстро. Я умру позже. И духи моего племени, духи моих предков отвернутся от меня, когда я умру.
– Ты говоришь так, будто хорошо их знаешь.
– Ответ – да. Ответ – нет.
Таррарафе поднял с земли камешек и острым его краем принялся очищать корень от кожуры.
– Когда я был ребенком, – сказал масаи, – духи брали меня к себе. Духи рассказывали мне о многом. О людях. О других духах. Об этих – нет. Но охотник и ночью чует запах леопарда.
– Мы – мужчины, брат, – сказал он, немного помолчав. – Мы стали мужчинами, убив своего первого льва. Мы не дадим себя выпить, как кокосовый орех.
Жилов кивнул. Если масаи так говорит, он отвечает за свои слова.
– Злые духи берут это, – он указал на свой пенис, – и сосут силу. Дурак думает – приятно. Умный знает – смерть! Вот! – Африканец взмахнул наполовину очищенным корнем. – Вот! Духи мудры. Они молчат здесь. Но прежде успели вложить ум в голову Таррарафе и отвагу – в его сердце.
Собственное сердце Жилова снова напомнило о себе, и он скрипнул зубами.
«Боль – ничто, – подумал Данила. – Лишь бы мотор совсем не отказал. Этот черный парень справится и без меня, а вот насчет малыша я не уверен».
– Охотник идет в лес… – нараспев, тоном рассказчика проговорил масаи. – Охотник идет в лес один. Охотник идет в лес с другими охотниками. Или гонит быков в саванну. Далеко. Без женщины. Долго. Одна луна. Две луны. Три луны. Долго. Мужчина не может без женщины долго. Он станет плохим охотником, и дичь будет смеяться над ним. Он станет плохим пастухом, и львы будут красть его скот. Он будет думать: где женщина? Он будет тратить силу впустую. Вот! – Таррарафе поднял белый влажный корень. – Я беру это. Я тру это с кислым соком молодых плодов. Я кладу это в кокосовый орех. Я оставляю это на солнце, пока оно не коснется земли. Я пью половину от половины. И я не хочу женщину. Даже когда она рядом. Даже если это умелая женщина. Даже если это моя любимая жена, купленная только вчера за шесть хороших быков. Я не хочу ее десять дней. Я не хочу ее целую луну. И дольше. Пока не увижу снова. Я пью это раз. Я пью это второй раз. Я могу пить третий раз, если нужно. Четыре – нет. Четыре – и я не захочу женщину никогда. Это сильный корень, Носорог. Ты увидишь! Они не смогут сосать наши жизни!
– И тогда нас съедят, как этого парня, – резюмировал Жилов.
– Нет! – уверенно возразил Таррарафе. – Их владыка, тот, что изгнал солдат, не даст нас съесть. В эту ночь. А на следующую ночь мы убежим. Наша лодка еще у берега.
– С тем же успехом мы можем бежать и в эту ночь, – заметил Жилов.
Хотя он вовсе не собирался бежать.
– Ветра нет, – сказал Таррарафе. – Ветер – завтра. К ночи. Я чую хороший ветер. Мы уплывем.
– Допустим, – не стал спорить Данила. – А теперь вспомни о ракете, которая взорвала катер. И о нашем золотокожем хозяине. Захочет ли он с нами расстаться?
– Ты спросил – я думаю, – изрек Таррарафе и закрыл глаза.
Руки его тем временем продолжали скоблить корень.
Горка влажной массы скапливалась на большом вогнутом листе, который масаи положил на землю.
Наверху перекликались птицы. Воздух был теплый и неподвижный. Жилова начало клонить в сон. И он позволил дремоте овладеть им… Тело нуждалось в отдыхе, воля уже не могла подстегнуть медлительную кровь…
– Носорог! – Резкий окрик Таррарафе разбудил Жилова.
Жилов сел, поморгал глазами.
– Слушай! – бросил ему масаи.
Жилов прислушался. Сон помог: сейчас Жилов чувствовал себя намного бодрее.
Перед Таррарафе стоял вкопанный в землю кокосовый орех со срезанной верхушкой. Масаи пальцами запихивал в него истертый корень.
– Ты слышишь?
– Да, – сказал Жилов. – Самолет. Нет! – поправился он, – два самолета. Только вряд ли это к нам. Это сверхзвуковые птички. Им нужна хорошая посадочная полоса. Здесь они не приземлятся.
Масаи кивнул. Он встал и, взяв орех, опустил его в сплетенную из лиан «сетку».
– Пойдем, – предложил он, – посмотрим, кто к нам летит.
– К нам? – удивился Жилов. – Я же сказал: им здесь не сесть.
– К нам! – уверенно заявил масаи. – Идем, Носорог! Это военные самолеты. Я знаю тоже их звук. Стервятники слетаются к мертвому льву.

* * *

– Вы не угостите меня, сэр? – попросил М'Танна, с завистью глядя на шоколад. – Разве я не заслужил?
– Заслужил? – Веерховен едва не поперхнулся. – Ты заслужил?
– Мой первый выстрел! – радостно сообщил чернокожий. – Вы сказали, сэр! Будь начеку! Я сразу же ввел программу, сэр. Угостите меня шоколадом, лейтенант, сэр! Ваш приказ, сэр! Цель уничтожена! Чистое поражение с первого запуска. Так, сэр!
– Какой, к дьяволу, приказ? – зарычал Веерховен.
М'Танна перестал улыбаться. Он был похож на обиженного ребенка.
– Ваш приказ, сэр… – повторил он. – Я все сделал верно. Цель уничтожена.
– Цель… – пробормотал Веерховен. До него постепенно начало доходить. «Но, черт возьми, я же не отдавал команду на поражение. Или – отдавал?»
М'Танна… Тактическая операционная система не дает «картинки» объекта. Только условный сигнал…
– Встань и подойди ко мне! – приказал лейтенант. – А теперь смотри!
И вывел на экран запись уничтожения яхты.
Компьютер трижды повторил эпизод, прежде чем Веерховен отменил команду.
У М'Танны отвалилась челюсть.
Веерховен переключился на наружную камеру и в десятый раз пронаблюдал пустой плац и распахнутые ворота.
Оператор что‑то забормотал на своем языке.
– Что ты там болтаешь? – раздраженно бросил Рихард.
М'Танна осекся. Он облизнул трясущиеся губы.
«Обезьяна, – подумал Веерховен. – Черная бестолковая обезьяна!»
Но все‑таки парень был его подчиненным.
– Я… Сэр… Я выполнил ваш приказ, сэр, так, да?
Веерховен молчал.
Чернокожий затрясся еще сильнее. Он попятился, опрокинул собственное кресло. Веерховен поморщился.
– Я… убил… их… всех?.. Ваш приказ, сэр?.. Не было приказа, да, сэр?..
Рихард с беспокойством изучил лицо М'Танны: оскаленный рот, выпученные глаза, трясущиеся щеки…
«Как бы он не спятил», – подумал Веерховен.
Оказаться в одном бункере с сумасшедшим ему не улыбалось. Может, его пристрелить? Нет, это недостойно. Хоть парень – всего лишь чернокожий, но он – солдат. Его, лейтенанта Веерховена, солдат.
Мозг искал решение. Решение, которое сняло бы ответственность с обоих. Достаточно убедительное решение.
– Спокойней, парень! – произнес Рихард, стараясь сделать голос твердым и поточнее передать интонации, позаимствованные у Реймана. (Отличный был командир, черт возьми! Верней, прими, Господь, его душу.) – Ничьей вины здесь нет. Мы не виноваты, парень.
– Но, – пробормотал оператор, – я же ясно слышал…
«Вот дьявол!» – подумал Веерховен.
– Я заблокировал твой пульт, – соврал он.
«Вот. То, что надо!»
– Я заблокировал твой пульт, понимаешь? Это должна была быть только имитация. Ты помнишь, что такое – имитация? – спросил он строго.
– Да, сэр! Конечно, сэр!
«Дело идет на лад», – констатировал Веерховен.
– Это была ошибка системы! – сказал он жестко. – Сядь, солдат! Они мертвы. Всё! Мы с тобой остались вдвоем и должны подумать, как выкарабкаться, понял?
– Да, сэр!
До М'Танны сказанное дошло только наполовину.
Главное, он не виноват. Его не накажут.
– Налей два стакана тоника, – приказал Веерховен.
Пока М'Танна доставал из холодильника тоник и разливал его, Веерховен вытряхнул на ладонь розовую капсулу.
М'Танна поставил перед ним стакан с напитком. Снаружи тонкое стекло запотело.
«Надо отрегулировать кондиционер», – подумал Веерховен машинально.
– На! – Он протянул капсулу оператору. – Проглоти! Это укрепит твои мозги!
– Сэр? – робко спросил чернокожий. – А куда они плыли?
– Выясним, – ответил Веерховен.
Он взглянул на часы: средство подействует через пару минут.
– Там в холодильнике – бутерброды, – сказал он. – Разогрей их. Мы поедим здесь. Сейчас не стоит подниматься наверх. На, – он отломил кусок шоколада, – съешь пока. И займись нашим обедом.
Пока М'Танна разогревал в микроволновке бутерброды, Рихард просмотрел запись, предшествующую отплытию яхты. Ничего нового это не дало. Тогда он вызвал эпизод появления желтокожего красавца перед воротами базы.
Веерховен снова увидел, как взрывают землю удары пуль, как странный юноша отодвигается в сторону, неуклюже, как борзая, тормозящая на бегу, увидел, как он прикладывает к губам бамбуковую трубку…
М'Танна поставил перед ним пластиковую тарелочку. Запах слегка поджаренной ветчины защекотал ноздри Веерховена. Он понял, что чертовски голоден. Хотя и слопал плитку шоколада.
Каким образом кусок бамбука может обезвредить пулеметы с компьютерным наведением?
– Страх! – сказал М'Танна у него за спиной.
Лейтенант повернулся вместе с креслом и уставился на него.
– Страх, – повторил чернокожий. – Я помню, был страх. Хотелось спрятаться, убежать… Но я уже спрятался. Очень хорошо спрятался, сэр! Здесь! Я вспомнил, сэр!
– Значит, ты испугался? – с интересом спросил Веерховен. – Почему ты вспомнил об этом? Ты испугался его?
М'Танна с полминуты разглядывал обнаженную фигурку на экране. Веерховен ждал. Взяв бутерброд, он откусил изрядный кусок и запил тоником. Пиво было бы лучше.
– А сейчас ты боишься? – спросил Рихард.
– Нет, не его, – сказал наконец чернокожий. – Он – не страшный. Он… красивый, да, сэр! Страх, он был – сам по себе.
– А сейчас ты боишься? – спросил невнятно, с набитым ртом, Рихард.
– Сейчас? – Оператор прислушался к своим ощущениям. – Сейчас – не боюсь. Да, сэр! Совсем не боюсь!
– Тогда иди поешь! – приказал Рихард.
«Снимает стресс, подавляет чувство страха, не обладает тормозящим действием!» – вспомнил он. Это – про розовые капсулы.
А у зеленых нет инструкции с рекомендациями по их применению. Потому что к применению запрещены!
Веерховен засмеялся и принялся за второй бутерброд.

Глава пятнадцатая
«Миражи»

– Мне хорошо с тобой! – прошептала Лора, пряча лицо под мышку Тенгиза. – Я тебя люблю. Всё остальное не имеет смысла.
– Я тоже тебя люблю! – Тенгиз погладил девушку по спине. Снизу, на маленькой выпуклости над гладкими полушариями ягодиц, золотился белый нежный пушок. Такой же, как на предплечье, у локтя, прижатого к животу Тенгиза. Бугорки позвонков, под кожей, между лопатками… Почему‑то из‑за них узкая спина девушки казалась Тенгизу совершенно беззащитной. Его охватило беспокойство и умиление одновременно. Он‑то хорошо знал, что, кроме их любви, здесь, на острове, существует смерть. И сейчас Тенгиз, как никогда, чувствовал ее реальность.

– Когда ветер будет нести песок
Там, где прежде был океан,
Он придет и воздаст за всё
Каждой капле из тысяч ран.
Когда ветер будет нести песок
Tам, где катятся волн стада
Вниз, от неба до наших ног,
Хной окрашенная вода…

Лора подняла голову, посмотрела ему в глаза. Зрачки у нее были большие, угольно‑черные, как будто их окружали сумерки, а не ослепительно яркий день.

– Мы пришли из нее, и мы
В теплый шорох ее войдем.
Та, что в пене взошла из тьмы,
Спит теперь на плече моем.
И ласкают ее соски
Пальцы вкрадчивых нереид.
Наши кости уйдут в пески.
Наши кости сотрет с ланит
Мать‑Земля. Но оставит соль
Океана и крови. Здесь
Будет ветер нести песок
И гудеть боевую песнь
Там, где раковина гудит,
Там, за мысом. Смотри – восход!
Поцелуй меня и войди
В колыбельную песню вод
Ты, чьи губы и соль, и мед…
Голос Бога интимно тих.
Он простит тебя и поймет,
И оставит среди своих,
Когда ветер будет нести песок…

Неприятный звук, похожий на комариный писк, пришел откуда‑то сверху, вырос, превратился в пронзительный однотонный рев.
Тенгиз посмотрел наверх и увидел две белые расширяющиеся полосы, ползущие по небу. Они приближались, и звук вырастал, превращался в грохот, от которого заныли уши. Тенгиз вскочил на ноги и увлек Лору под прикрытие скал. Он не знал, зачем это сделал. В этом небесном реве была угроза. Смертельная угроза. Два кажущихся крохотными самолета возникли в блеклой голубизне. Две темные остроносые птицы с трапециевидными крыльями, оставляющие белый облачный след.
Прижавшись к горячему камню и прижав к себе Лору, Тенгиз смотрел наверх, а рев становился нестерпимым, рвал барабанные перепонки…
Две стремительные птицы пронеслись, казалось, над самой головой. Неистовый вопль двигателей заставил затрепетать листву на деревьях, поднялся до непереносимой силы… и начал ослабевать. Стальные птицы ушли на северо‑восток.
Тенгиз вздохнул с облегчением.
– Кажется, обошлось! – сказал он, не слыша собственного голоса. В ушах гудело.
Он не мог бы объяснить, почему так испугался. Но его до сих пор трясло. Тенгиз крепко прижал к себе подругу, ощущая успокоительное тепло ее упругого тела. Но шум в ушах не утихал. Минута потребовалась Тенгизу, чтобы понять: это не галлюцинация.
Самолеты возвращались.

Анк выбежал на открытое место. Он услышал звук намного раньше, чем люди. Память выбросила наверх воспоминания прадеда: стремительные крылатые сигары, пронзающие воздух. Огонь, грохот, широкие полосы поднятой в воздух земли, перемешанной со стволами деревьев, обломками машин, телами людей. Он видел это сверху, с борта вертолета, и снизу, с земли, когда неимоверный грохот поглощает вопли разрываемых на части, сгорающих заживо… Он увидел, как превращается в огненное озеро пространство, равное четверти его острова.
Анк поднес к губам свирель. Силуэты этих летающих машин не были похожи на тупоносые силуэты «МиГов». Или на широкозадые, с «растопыренным хвостом» очертания «Фантомов». Но Анк ни на миг не усомнился – это боевые машины. И он не позволит им изуродовать свой остров!
Однако ему не пришлось проявить свою силу. На расстоянии примерно двух километров от Козьего Танца оба самолета синхронно легли на крыло и ушли вправо‑вверх.
Анк проводил их взглядом, снова обострил слух и продолжал следить за ними, уже не глазами. Он допускал, что самолеты могут вернуться. И не ошибся. Обойдя Козий Танец по широкой дуге, смертоносные машины возвратились.
– Смотри, вот он! – сказал Жилов, указывая на человеческий силуэт сотней метров ниже места, где они стояли.
Друзья увидели, как сын Древней поднес к губам свирель.
– Занятно будет, если это сработает, – сказал Жилов. – Но еще более занятно – если не сработает и красавцы проутюжат наш замечательный остров.
– Сейчас мы – на его стороне! – сказал Таррарафе. – Может, укроемся внизу? Мы успеем.
– Ты иди, Тарра, – сказал Жилов. – А я хочу посмотреть спектакль.
Масаи остался на месте.
В первый заход ничего не случилось. Громогласные птички красиво отвернули и ушли в сторону. Однако через некоторое время самолеты появились вновь, с идеальной точностью легли на прежний курс и устремились прямо к тому месту, где стоял Aнк. Если в первый раз грохот казался нестерпимым, то теперь от него буквально рвались перепонки. Жилов и Таррарафе зажали уши руками, но продолжали смотреть. Бессознательно они оба были уверены в силе Анка и не думали об убежище.
Золотистая фигурка с бамбуковой свирелью в руках, выпрямившись, готовилась встретить многотонную летающую смерть.
«Теперь они не отвернут», – понял Анк. И поднес к губам свирель…
Неимоверный грохот обрушился на сына Древней. Воздух вокруг смялся, превратился в хаос и лишил Анка исконной силы. Слишком неожиданно. И у сына Древней не было времени, чтобы преобразоваться. Зрением бога, превосходящим человеческое, Тот‑Кто‑Пришел увидел, как из‑под крыльев штурмовиков выскользнули серебристые сигары ракет и, обгоняя, устремились к острову. Он увидел разноцветные «капельки» под трапециями крыльев. Желтые, оранжевые, белые, голубые.
Из последних сил сын Древней пытался восстановить нити, которыми он управлял миром, но запредельная сила звука рвала их, как взмах руки рвет паутину…

* * *

– Объект! – сказал Веерховен, отодвигая чашку с кофе. – Займи свое место, парень!
М'Танна жалобно посмотрел на него.
– Ты только наблюдай, – успокоил Рихард своего оператора. – Только наблюдай, я сам управлюсь!
Не дожидаясь его запроса, компьютер сам начал выводить информацию.
«Две цели. Опознаны. Истребители‑бомбардировщики „Мираж‑5“. Целевое оборудование: РЛД ЕМД „Аида‑2“… допплеровская навигационная система с РЛС РДК‑72… возможна установка РЛС „Сирано“…»
«Старье!» – подумал Веерховен, задавая дистанционное ограничение. Он мог позволить даже половину реальной дистанции.
«…предположительна установка двух УР „Мажик“ или „Шафрир“, одной УР класса „воздух‑поверхность“ AS‑30… встроенные пушки… бомбы калибров до 450 кг в подфюзеляжном узле… НАР калибром 68 мм в двух блоках…»
Веерховен вывел оптическое наблюдение и увидел два крохотных самолетика. Система слежения держала их в фокусе максимального увеличения при допустимом сдвиге. Еще до того, как истребители начали маневр, Веерховен понял, что заход – пробный. Сейчас они обогнут остров, выдерживая дистанцию, сделают фотографии, выявят возможные объекты для атаки. Лейтенант позволил «Миражам» выйти из зоны поражения. Лучше не демонстрировать свои возможности, если этого можно избежать. Да, это был противник: с помощью компьютера Рихард успел разглядеть опознавательные знаки на крыльях. Но стоит ли атаковать первым? Тем более, что его работодатель достался акулам…
– Они уходят? – спросил М'Танна довольно спокойным голосом.
– Пока нет.
Рихард видел, как «Миражи» огибают остров по широкой дуге. Вполне возможно, они не станут атаковать…
«…максимальная скорость на малой высоте 1390 км/ч…»
Нет, они не уйдут! Боевой разворот – и оба истребителя‑бомбардировщика вышли на линию атаки. Цель, безусловно, – база. То есть место, под которым сейчас находятся лейтенант и его подчиненный.
– Наглые парни, – пробормотал Веерховен. – Ну, валяйте!
«Дополнительные объекты! – сообщил компьютер. – Управляемые ракеты класса „земля‑поверхность“, скорость…»
«Поражение. Оптимизированная программа», – выбрал Веерховен.
И будто кожей почувствовал, как «выпрыгнули» из шахт шесть его собственных ракет.
УР‑ы были уничтожены первыми. Один из «Миражей» попытался совершить маневр ухода, но у него был не тот класс.
«Цели поражены, – сообщил компьютер. – Время операции – 3,8 сек.».
Рихард дал отбой и отхлебнул подостывший кофе. Он был доволен. Работа сделана, и сделана хорошо.

* * *

– Я, кажется, оглох! – сказал Тенгиз, глядя на черное пятно в полумиле от берега. Там врезались в воду обломки одного из истребителей.
Лора притянула его голову к себе и жадно поцеловала. Тенгиз почувствовал, что хочет ее немедленно, сейчас, в эту самую секунду. Лора резко выдохнула, когда они упали на песок. Ноги ее обвились вокруг поясницы Тенгиза, а зубы впились ему в плечо…

* * *

Анк постепенно восстановил свою связь с миром. Больше подобное не повторится. Теперь он будет наготове. В его прошлом, в прошлом Древних и прошлом его предков‑людей было достаточно сведений, чтобы угадать то, что произошло. Но Анк пока не владел воспоминаниями настолько, чтобы складывать из них необходимое. Если бы не неожиданная поддержка, возможно, только одной жизни на острове удалось бы сохраниться: его собственной.
Поддержка… Анк засек места, откуда вылетели ракеты, но его человеческих знаний было довольно, чтобы сообразить: команда на запуск пришла из одного места. Но были ли там живые люди? Тот‑Кто‑Пришел сосредоточился, но ничего не уловил. Не важно. Нужно глубокое сосредоточение, чтобы уловить скрытое. Скрытую жизнь. Спрятанную мысль…
Усилием воли Анк подавил желание погрузиться в себя. Неподходящее время. Неспокойное время. Тот‑Кто‑Пришел «отыскал» своего любимца‑брата. Подруга была с ним. Они… Анк почувствовал тепло удовольствия. Конечно, в соединении Детей Дыма не было настоящего пламени, но – не так уж плохо. Скоро он научит брата истинному соединению, и Тенгиз забудет о своей подружке.
Двое других… Данила… и… африканец.
Африканец ему не нравился. Он был строптив. И глуп. Анк готов был избавиться от него, отдать его жизнь Госпоже. Но не хотел огорчать брата. Иное дело – Данила. Конечно, Жилов – всего лишь один из Детей Дыма. Но память прошлого хранила воспоминания о нем. Добрые воспоминания. О Даниле Анк позаботится.
Однако же он проголодался!
Тот‑Кто‑Пришел послал мысленный приказ Рожденной‑В‑Радость, чтобы подготовила ему пищу. Но пойти за ней вниз, под землю, сыну Древней придется самому. Его подруги боятся солнечного света. Пока. Настанет время, когда равновесие будет восстановлено. И Имена соединятся.
Анк развернулся на большом пальце правой ноги и нырнул в заросли. Золотистая стремительная тень, тут же потерявшаяся среди солнечных пятен…
Таррарафе повис на руках и спрыгнул на землю. Стряхнув с черной шапки волос лепестки цветов, он с удовлетворением поглядел снизу на орех с «лекарством». Орех висел на высоте пятнадцати метров, а подвеской служила колючая лиана. Теперь масаи был уверен, что даже самая любопытная обезьяна до ореха не доберется. И солнце будет освещать его до самого вечера.
– Похоже, этот парень всерьез собирался сражаться с боевыми самолетами, – сказал Жилов. – Как ты полагаешь?
– Их сбил не он.
– Не он, к нашему сожалению.
Масаи удивленно взглянул на друга.
– Ты все еще собираешься покинуть остров на нашей лодке? – спросил Жилов.
Таррарафе задумался.
– Там есть люди, – сказал он.
– На базе?
– Да. Мы найдем их.
– Или они – нас, – Жилов потер ладонь о ладонь. – Может, это не люди, а компьютер?
– Ты отключишь его!
– Тарра, – произнес Жилов, усаживаясь в тени пальмы. – Конечно, я могу работать с ними. Например, могу узнать сводку погоды или заказать билет на самолет. Но военный компьютер – совсем другое дело. У него есть система допусков, пароли…
– А Тенгиз? – перебил Таррарафе. – Он – сможет?
– Не думаю, – покачал головой Жилов.
– Ты – белый! – заявил Таррарафе. – Ты – русский! Вы, русские, сами делаете компьютеры. Ты должен разобраться!
– Тарра! Сумеет молодая женщина из твоего племени приготовить лекарство от укуса змеи?
– Нет. Шаман сделает лекарство. Если успеет.
– Мы, – сказал Жилов, – как та молодая женщина. Мы не как шаман. А машины‑убийцы убивают быстрее змеиного яда.
– Даже ружье убивает быстрее яда, – согласился масаи. – Но если мы умрем – это только смерть, брат мой. Разве нет?
– Абсолютно! – по‑английски ответил Жилов. – Итак, мы пойдем на базу? Когда?
– Сейчас!
– Тогда пошли, – сказал Жилов, поднимаясь. – Хотя, боюсь, боец из меня теперь – так себе. Что‑то сердце прихватывает.
– Твоя жизнь уходит, – мрачно сказал Таррарафе. – Идем, Носорог! Легче не будет. Будет только тяжелее.

Глава шестнадцатая
«Война – это лучшее, что они умеют!»

– Наш мир возрождается, брат.
Тенгиз не заметил, как он подошел. Молодой человек сидел в тени нависшей над берегом пальмы и смотрел на серебрящийся океан. Лора спала, положив голову на его бедро. Лицо девушки было спокойное и безмятежное, как у ребенка.
Тенгиз медленно повернул голову.
Анк сидел на песке, скрестив ноги. Он был такой изящный и легкий, что казался подростком.
– Почему ты так думаешь, брат?
– Твои сны, – ответил Анк.
– Откуда ты знаешь?
Золотокожий бог беззвучно рассмеялся.
– Я многое знаю, – прошептал он. – Я чувствую, брат. Мир меняется, потому что я вернулся. Мы с тобой не одиноки, брат. Очень скоро во всех, в ком есть древняя кровь, начнут просыпаться Тени Прошлого. Но ты – первый.
– Почему? – спросил Тенгиз.
– Потому что ты – близко. И потому что ты – мой брат.
– А мой отец, мой… то есть наш дед? Что будет с ними?
– Не знаю, – беспечно произнес Анк. – Россия слишком далеко. А наш мир еще слишком слаб, чтобы принять Древних. Дети Дыма ополчатся на нас – и мы вновь погибнем.
– Вновь? – спросил Тенгиз. – Почему – вновь?
– Так уже случалось, – с оттенком легкой печали проговорил Анк. – Не раз. Хочешь увидеть, как это было?
– А можно?
– Ты же мой брат, – Анк ослепительно улыбнулся. – В тебе – кровь Древних. А этот остров – крохотный клочок земли, в которой живет Истина. Попроси – и она откроет тебе всё.
– Попросить? Как? – спросил Тенгиз.
– Ладно, – великодушно согласился Анк. – На этот раз я сам могу попросить за тебя. Спи! – Он легко коснулся лба Тенгиза.
И Тенгиз уснул.

* * *

Он стоял на верхней плоскости алтарного камня. Под ним была буковая роща, окружающая святилище и венчающая круглую вершину холма. Широкая, вымощенная белым мягким камнем дорога поднималась по его склону меж фруктовых садов, в чьей зелени желтели соломенные крыши хижин. Он видел пеструю толпу людей, поднимающихся вверх по дороге, проложенной шесть веков назад к месту, где тринадцать весен назад около источника, почитавшегося людьми священным, Древняя родила сына.
Да, он родился здесь, в тени увитой плющом ротонды. Родился от последней Древней, которая вот уже семьсот лет жила здесь и почиталась неведающими Детьми Дыма как хозяйка буковой рощи. Отцом его был верховный жрец святилища, после зачатия оскопивший себя по человеческому обычаю. Кровь жреца несла в себе толику крови Древних. Однако столь малую толику, что Госпоже потребовалось пять неделимых дюжин жизней, чтобы напитать силой зачатый плод.
Дети Дыма с радостью принесли их на белый камень алтаря.
Неполное тысячелетие прошло с тех пор, как Тот был Изгнан.
Недавнорожденный был подобием Изгнанного. Увы, лишь внешним подобием. И власть его была более силой обычая, чем настоящей силой. Свирель Недавнорожденного, сделанная со всем тщанием из кости девственницы, не сокрушала камни, а лишь заставляла их дрожать, стряхивая пыль со стен человеческих хижин и беспокоя корни деревьев.
Однако Недавнорожденный рос и впитывал силу. Очень, очень медленно, ибо не было рядом с ним подруг‑Древних, а только юные слабые жрицы из Детей Дыма.
Недавнорожденный не ведал, что времени его положен предел.
Спустя двенадцать лет соглядатаи Гонителя учуяли врага и подняли Детей Дыма в десяти пеших переходах от священной рощи.
И было их множество.
И уже топтали они землю, где издревле почитали мать‑Древнюю.
Детей Дыма он не страшился.
Сколь ни слаб он, а дунет он трижды в свирель из полой кости – и побегут Дети Дыма. Но с людьми, под надежной защитой ясеневых копий, шли слуги Гонителя, гологоловые жрецы Ишфетту. Четверо слуг с пурпурными морскими раковинами в руках, как предписано им. Эти не побегут. И не позволят бежать людям с вымазанными охрой бородами.
Людям, которых они привели, чтобы довершить начатое девять веков тому назад.
Но кроме собственной силы Недавнорожденного была еще сила Госпожи. А сила Госпожи – в возвращенных ей жизнях. Потому сын Древней повелел преданным жрецам собрать всех своих слуг обоего пола, достигших брачного возраста, здесь, в священной роще, и вокруг нее. Придут враги – и пропитается кровью земля холма. Тогда сила Госпожи поднимется – и уничтожит слуг Гонителя. И станут враждебные ей Дети Дыма верными слугами. И расширится власть Древних.
Час за часом стоял он, неподвижный, на алтарном камне.
Он видел, как заполнилась буковая роща. Как росла толпа на склонах холма. Покорные, Дети Дыма ждали. Они умели ждать, не то что их будущие потомки. И вот, когда солнце уже начало клониться к западу, чуткий слух Недавнорожденного уловил то, что давно уже воспринято было иным слухом. Шаги тысяч человеческих ног.
Прошло еще немного времени – и собравшиеся на холме тоже услышали топот. Каждый верный знал: приближается враг. Но никто не испугался, хотя ни у кого из верных не было оружия. Закон запрещает оружие вблизи священной рощи. Смертью будет наказан всякий, кто ступит с ним на священный холм. Смерть поразит нечестивых!
Быстро двигались враги по чужой земле. Не останавливались для грабежа, хотя собран урожай и есть чем поживиться сильному. Успеется.
«Торопитесь! – кричали им вожаки. – Торопитесь! Прежде должны вы убить ложного бога! Тогда земля его станет вашей, мужчины ее – рабами на ваших полях, а жены – покорными наложницами!»
Потому лишь однажды окрасились кровью острия копий краснобородых: когда вывел им навстречу жалкое войско один из племенных вождей, не поверивший, что возрожденный бог сам изгонит врагов.
Не поверивший – и наказанный.
Сошедшиеся на холме взирали сверху на сверкающую бронзовыми жалами копий «змею». Одни – со страхом, другие – со злорадством: сейчас обрушится на нечестивых гнев бога – и сокрушит. Немногие воочию видели юного бога. Но каждый знал: сейчас стоит сын богини, обнаженный, желтокудрый, с костяной дудкой в руке и зеленым венком на гордо поднятой голове. Час за часом стоит неподвижный и ждет, когда будет нарушен закон. Чтобы покарать.
Столпившиеся на дороге, те, кому не хватило места на священном холме, подались в стороны, пропуская копейщиков. И увидели: следом за первыми шеренгами прокатилась, гремя, повозка с высокими колесами, запряженная четверкой мулов. Видели и четверых в повозке: чернокожих, обнаженных, с блестящими, полностью лишенными волос головами.
Когда копейщики вступили в тень рощи, вокруг послышался ропот. Собравшиеся численностью превосходили краснобородых. Даже если считать только мужчин, способных носить оружие. Но не было у них оружия. Все предпочли возложить бремя кары на плечи бога.
Копейщики поднимались на холм, не глядя по сторонам, не обращая внимания на людей. Вожди накрепко вбили в головы воинов: сначала надо убить бога. Рабов его – не трогать. До времени.
Недавнорожденный слишком поздно сообразил, что его слуги не станут сопротивляться. И что краснобородым приказано не проливать крови.
Воины отпихнули древками копий тех, кто не успел вовремя убраться с дороги, и вышли на открытое пространство. Пред ними был Священный Источник, стекающий в шестиконечную мраморную чашу. А за Источником – трехступенчатый алтарь в тринадцать локтей высотой. И потом увидели они ложного бога во всей его обманной красоте.
Бога, подносящего к губам костяную свирель.
И замешкались…
«Сейчас, – думал он. – Они так близко! Ужас и ненависть захлестнут тысячи Детей Дыма. И начнут они убивать друг друга. И тысячи жизней понесет кровь, что хлынет на землю священной рощи. И Госпожа придет!»
Четверо в повозке разом дунули в красные раковины.
Звук их не был слышен человеческими ушами, но могуч. Пал звук на ложного бога, и песнь его задохнулась.
Копейщики, опомнившись, бегом обогнули чашу‑водоем, стали карабкаться на алтарь. Одни становились на плечи других. Поднявшиеся протягивали вниз копья, помогая товарищам. И вот уже первые из краснобородых взобрались на плоскую вершину. Здесь, меж выстроившихся полукругом золотых столбов, стоял ложный бог.
– Прочь! – воскликнул сын Древней, поведя левой рукой.
И Дети Дыма попятились, опуская оружие, ослабев и утратив свирепое мужество.
– Прочь!
Кто‑то, вскрикнув, упал вниз, на вторую ступень.
Он шагнул вперед: шаг, еще шаг… Воины посыпались вниз, как зрелые плоды от порыва сильного ветра.
Сын Древней слышал, как кричат краснобородые. Он чуял запах свежей крови, брызнувшей на мрамор алтаря. И близость Госпожи!
Брошенное снизу, с земли, копье пролетело над головой. Еще одно, посланное более твердой рукой, могло бы проткнуть его живот, если бы он не отклонился в сторону.
«Глупцы! – подумал он, с беспечностью юного бога спрыгивая на вторую ступень. – Они надеются убить меня!»
Правая нога его раздавила голову разбившегося воина. Еще несколько копий пролетели, не причинив вреда. Жалкое оружие Детей Дыма!
Он соскочил на первую ступень. Краснобородые отхлынули, с полдюжины их плюхнулось в чашу Источника. Лишь немногие теперь бросали копья: все видели, как легко уклоняется от них ложный бог.
Сын Древней ощутил, как затрепетали кроны священных буков: Госпожа рядом!
Еще увидел он с гневным восторгом, как, багровея, надувают щеки перепуганные слуги Гонителя. Конец…
Плоский бронзовый наконечник пробил его спину выше левой лопатки. Тяжелое копье было брошено сверху и с такой силой, что даже мгновенно напрягшиеся мышцы сына Древней не смогли вовремя остановить движение бронзы.
И наконечник пронзил сердце.
Он закричал. От боли. От гнева.
Удар был не смертелен. Два сердца в груди бога. Два сердца, ибо выше он и Древних, и прочих, обитающих в его мире. Но и одного сердца довольно, чтобы жить и сражаться. Рана не лишила его силы… Но брызнувшая кровь сына Древней разрушила веру в его неуязвимость. И ослабел страх Детей Дыма.
Десятки копий одновременно взвились в воздух и обрушились на него. Три из них достигли цели. Тогда воины, вскарабкавшиеся наверх, метнули свое оружие вниз и сбили ложного бога с ног. Тотчас не меньше дюжины их бесстрашно прыгнули на поверженное тело…
Когда четверо с выбритыми головами, поднятые краснобородыми, ступили на первую ступень алтаря, они увидели кровавое месиво, в которое после сотен ударов превратилось прекрасное тело ложного бога. Славное дело!
Один из них заметил брошенную костяную дудку. Поднял… и небрежно отшвырнул в сторону. Безвредна!
Кроны буков больше не трепетали.
Четверо оглядели столпившийся вокруг алтаря авангард своего войска. Все оказалось намного проще, чем думалось. А почитатели ложного бога, охваченные ужасом, уже бросились бежать. Никто не пытался отомстить за его смерть.
Велика была воспитанная жрецами вера в силу бога. Так велика, что лишала его рабов собственной силы.
Один из четверых мрачно засмеялся, поднял руку и выкрикнул одно‑единственное слово:
– Убивать!
И кровь щедро окропила землю священной рощи. Как того желал ложный бог. Но слишком поздно для него.
Ночью, когда утомленные резней победители покинули священный холм, последняя Древняя выбралась из своей земляной норы и отправилась на юг. Туда, где поднимались к звездам желтые горные хребты. Туда направила ее Госпожа.
Там сумеет Древняя выжить. И родить сына, более победоносного, чем этот.

* * *

Тенгиз открыл глаза. Страшный сон не сразу отпустил его. Он был так реален, что некоторое время Тенгизу казалось, будто все вокруг – песок, океан, спящая Лора – это и есть сон.
Такое ощущение, что прожил целую жизнь.
Тенгиз оглянулся: Анк был рядом.
– Ты?..
– Да, – ответил юный бог. – Это был я. И ты. Мы погибли. Но больше такого не будет.
– Почему ты так думаешь?
Анк негромко засмеялся.
– Мы с тобой – одной крови, – сказал он. – Но не только кровь Детей Дыма и Истинных течет в наших жилах.
– А какая еще? – тупо спросил Тенгиз. Он все еще не мог прийти в себя.
– Кровь созданий Ишфетту, – Анк перестал улыбаться.
– Слушай, может, ты мне растолкуешь, что к чему? – попросил Тенгиз. – Кто есть кто? Хотя бы в двух словах.
– В двух не получится. Да ты и не поймешь.
– А ты попробуй! – удивившись собственной дерзости, предложил Тенгиз.
Анк снова заулыбался.
– Попытаюсь, – согласился он. – Только учти: всё, что я тебе сейчас расскажу, – это не совсем правда. Скажем так: это версия, адаптированная к твоему уровню понимания.
– Угу, – согласился Тенгиз. – Валяй. Я уже проникся сознанием собственной ничтожности.
Он говорил, не глядя на Анка, потому что едва он поднимал взгляд на золотистое божество, как мысли его начинали путаться, а на лице сама собой появлялась глупая блаженная улыбка.
– Представь себе некое славное место, – сказал Анк. – Допустим, райский сад. Размером с планету.
– Неплохо, – кивнул Тенгиз. – А кто его создал?
– Хороший вопрос, – одобрил Анк. Тенгиз обратил внимание на то, что интонации его изменились. Стали чем‑то похожи на интонации и манеру разговора, которые предпочитал дед Тенгиза. – Его создал… Скажем так: это было коллективное творчество. Но главным архитектором в нем был я. То есть не совсем я… Тот, кем я был в те времена. Сад этот состоял из двух главных начал – живого и мертвого. И я, тот, который был тогда, тоже состоял из двух начал… Как и я – теперешний. Только тогда у меня были, скажем так, немного другие возможности. И другие масштабы. И, если так можно выразиться, рабочее место тоже было другим. Ведь для творца очень важен не только собственный потенциал, но и условия, в которых приходится работать.
– Это понятно, – сказал Тенгиз. – Но ты сказал: это было совместное творчество. Там был кто‑то еще, кроме тебя?
– Мой оппонент, – ответил Анк. – Ишфетту. Это одно из его имен. Одно из первых имен, которыми его звали люди. Дети Дыма.
– А люди откуда взялись? – спросил Тенгиз. – Кто создал людей? Ты – или Ишфетту?
– Ни я, ни он. Это… Это было что‑то вроде шутки. Забавы. Представь: играют двое в шахматы, а тут некто третий выпускает на доску уродливого жука, похожего на шахматную пешку.
– И кто был этот третий? – сухо осведомился Тенгиз. Он немного обиделся на «уродливого жука».
– Я не могу тебе это объяснить. Считай, что это был один из независимых архитекторов.
– То есть тоже творец, как и вы с Ишфетту?
– Ишфетту не был творцом. Он был… Допустим, конкурентом по переустройству проекта.
– То есть он портил ваш Сад?
– Не сам Сад. Законы его создания. Можно сказать, что Ишфетту представлял силу беспорядка, Хаоса. Но сам он ничего не творил… До определенного момента. Видишь ли, чтобы творить, надо соединить минимум два начала. Например: я и Маат. У Ишфетту второго начала не было. Но когда в нашем Саду появились Дети Дыма, в нем возникло некое независимое пятно. Что‑то вроде искаженного зеркала. Это было отражение Маат в сознании Детей Дыма. Ишфетту же был специалистом именно в области искажений. Это была, если можно так выразиться, его зона влияния. И он сумел соединиться с этим отражением, обрел необходимый для творчества дуализм – и в Саду появились Чудовища. Это в свою очередь внесло искажения в сам Проект. Наш мир, мир Древних, утратил равновесие, а Ишфетту обрел достаточную силу, чтобы воспрепятствовать Соединению Имен. Истина перестала быть Истиной, Маат покинула этот мир, а ее воплощения‑Древние утратили безупречность, моя власть над миром ослабела, мой Сад больше не был моим. Дети Дыма начали стремительно размножаться, и чем больше их становилось, тем большую силу обретало их представление о мире. Это тоже была шутка их Создателя. Дать Детям Дыма крохотную искру собственной творческой силы. Они воистину не ведали, что творили. А когда они размножились, то истинная суть окончательно потерялась в отражениях, которых было великое множество, поскольку у Детей Дыма не было Единства. Однако эта шутка их Создателя дорого обошлась не только Древним. Когда Хаос стал основой Порядка, Ишфетту тоже утратил свою власть. Ведь любое искажение, преломленное через дикое творчество Детей Дыма, многократно умножалось и становилось частью новой, пусть чудовищной гармонии. В мире появились новые боги, иллюзорные боги… Не способные творить, но способные воплощать изменчивые представления Детей Дыма. Так погиб мой Сад. Мир Древних.
– И когда случилась эта… катастрофа? – спросил Тенгиз.
– Около четырех тысяч лет назад.
– Ты хочешь сказать, что мы с тобой – потомки тех, кто жил четыре тысячи лет назад? – произнес слегка ошарашенный Тенгиз.
Анк музыкально рассмеялся.
– Все Дети Дыма – потомки тех, кто жил тысячелетия назад, – сказал он. – За все это время еще никто не научился производить человеческое потомство от свиней или хомячков. Но далеко не в каждом из людей течет кровь Древних… И кровь Чудовищ. А в тебе, как и во всем саяновском роду, есть и то, и другое.
– Странно, что эти примеси не потерялись за все эти тысячелетия доминирования человечества.
– Они не могли потеряться, – сказал Анк. – Они – другие. Это – как соль в воде. Ты можешь выпаривать воду в стакане, можешь доливать… От этих процедур количество соли в стакане не уменьшается. Но когда соль растворена, вода остается прозрачной. Хотя в твоей воде, брат, растворена кровь трех рас…
– Рас или видов?
– Какая разница. В твоем геноме есть всё. Если научиться этим управлять, мы можем стать кем угодно.
– Мы или наши дети? – уточнил Тенгиз.
Его дед в свое время объяснил ему, что такое генотип. Как говорится: если ты родился Костей Зайцевым, то не вырастешь Фридрихом Барбароссой.
– Там видно будет, – уклонился от прямого ответа Анк. – А вот воевать я умею намного лучше, чем тот, кого убили в твоем сне. И если придется драться, то драка эта будет не по правилам Древних.
– А по каким?
– Детей Дыма, конечно! – воскликнул Анк. – Война – это лучшее, что они умеют!
От его громкого голоса проснулась Лора.
– Что ты кричишь? – недовольно проговорила она.
– Это не я, – возразил Тенгиз. – Это… – Он повернулся к брату…
Но Анка рядом уже не было.

Глава семнадцатая
Брошенная база

Было около четырех пополудни, когда Жилов и масаи подошли к расчищенному пространству перед стеной.
В стене этой, состоящей из поставленных вертикально железобетонных плит, были прорезаны узкие щели. В такую щель можно просунуть ствол автомата. Или посмотреть, что делается снаружи. Но заглянуть внутрь – лишь подойдя вплотную.
А стоило ли подходить?
Жилов отодвинул ветку и оглядел верх стены, вдоль которого тянулись сверкающие на солнце нитки новенькой колючей проволоки. Так и есть! Справа, повыше «колючки», торчали два черных «хобота». Тяжелые пулеметы.
Жилов коснулся плеча Таррарафе и шевельнул кистью. Масаи опустил веки: понял.
Под прикрытием деревьев оба двинулись влево, огибая базу по окружности. Здесь, наверху, было подозрительно тихо. Ни криков птиц, ни воплей маленьких зеленых обезьян. Это настораживало.
Африканец и его друг двигались неторопливо и осторожно, как охотящиеся кошки. Оба были безоружны, но Жилов был уверен: первый же часовой «отдаст» ему свой автомат. Для этой простейшей операции сил у него хватит.
Но часовых не было. Только черные угрожающие стволы тяжелых пулеметов, глядящие сверху через каждые десять‑пятнадцать метров.
Друзья обогнули примерно четверть периметра, когда взгляду их открылись распахнутые настежь ворота. Как приглашение.
Не сговариваясь, оба упали на землю и замерли. Прошла минута. Другая. Ничего не произошло. Они лежали рядом, почти касаясь друг друга локтями. Сверху их прикрывали ветви, спереди – разросшийся колючий куст. Увидеть их со стороны базы было невозможно. Но, к сожалению, и сами они ничего не видели, кроме переплетенных ползунами веток. Длинные изогнутые шипы на лианах были похожи на выпущенные кошачьи когти.
Трава на опушке оказалась достаточно высокой, чтобы укрыть лежащего человека. Ворота были прямо напротив.
Жилов приподнял голову чуть выше молодых зеленых стеблей. Он увидел за воротами небольшую площадь, а дальше – барачные постройки. И – ни одной живой души. Если это ловушка, то довольно оригинальная.
От ворот Жилова отделяло шагов пятьдесят. И на сорока из них трава была скошена совсем недавно. В такой «щетке» не скроется даже крыса.
Сорок шагов открытого пространства. Один хороший рывок. Пара секунд. Жилов был уверен: ни один часовой не успеет нажать на спусковой крючок раньше, чем он, Данила, окажется вне зоны обстрела. Ни один человек, даже если он глядит сейчас на то место, где залег Жилов. А если пулеметами управляет не человек?..
– Странная парочка! – пробормотал Веерховен, поочередно фокусируясь то на черной, с курчавым цилиндром волос, голове Таррарафе, то на круглой, топорщащейся выгоревшими соломенными перьями голове Жилова.
Системы слежения «поймали» их сразу же, как только эти двое появились на опушке, и «вели» вдоль периметра до самых ворот.
– Что скажешь, М'Танна? – не поворачиваясь, спросил Веерховен.
– Они в зоне огня, сэр. Прикажете стрелять?
Рихард молчал.
Наученный предыдущим опытом М'Танна не спешил запускать команду на уничтожение. Да он и не смог бы этого сделать: пульт оператора был заблокирован.
Рихард дал предельное увеличение: серо‑голубые глаза белого заняли половину экрана. Они смотрели прямо на Веерховена. Конечно, их хозяин не мог предположить, что за ним наблюдают. Внимательные, чуть прищуренные глаза, окруженные сетью добродушных морщинок.
«Да, это он, – подумал Рихард. – Один из трех, высадившихся прошлой ночью».
Тот, который сумел ускользнуть от солдат полковника и практически в одиночку расправиться с целым десятком. На вид – не скажешь. Но это обманчивое ощущение делает диверсанта еще более опасным. Второй, вероятно, тоже не промах. Стрелять или не стрелять?
Веерховен полагал себя хорошо обученным и достаточно опытным офицером. Однако у него возникло ощущение, что в сравнении с этим человеком, чье лицо смахивало на печеную картошку, он, Рихард, – что годовалый щенок.
И все‑таки этот диверсант не выглядел убийцей. Рихард вспомнил, что половина «обезвреженных» ночью солдат отделалась синяками и шишками. А ведь он мог запросто перерезать им горло! Веерховен помнил и трофейный нож, присвоенный Бичимом.
Несомненно, эта парочка, если пожелает, запросто может прикончить и его, и М'Танну… Если им удастся проникнуть на базу. Но сейчас их жизни – в руках лейтенанта Веерховена. Одно движение пальца – и крупнокалиберные пули превратят эти головы в ошметки. И долг его, лейтенанта Веерховена, сделать это движение.
Долг? Перед кем?
Оба «объекта» – прямо напротив ворот. Пулеметные точки «1» и «12» выведены из строя, но «2» и «11» могут «накрыть» их с необходимой точностью. Свежая травка, которая скрывает диверсантов от глаз наблюдателя, не помеха для пуль, прошивающих полудюймовую броню.
«Это крутые парни, – сказал себе Веерховен. – Если они окажутся на территории базы, то рано или поздно доберутся и до меня».
Но тут Веерховен вспомнил свою ночную «гостью», и его пробрала дрожь. Такие, как она, бродят сейчас по острову. И еще этот желтокожий… Да, вот крутые парни бродят снаружи, не боясь ни жутких красоток, ни желтокожего. Уж лучше они, чем эти твари…
А если все они – заодно?
Рихард чувствовал, что голова его идет кругом несмотря на тройную дозу психотропов. Тут нужен нюх Реймана. Нет, к черту нюх Реймана! Раз полковник уже на пути в ад, значит, его нюха оказалось недостаточно. Рейман – в аду, а Рихард Веерховен пока жив! Да, полковник! Только вот у лейтенанта Веерховена скоро «крыша» съедет от всей этой мистики.
Нет, господа! Такого в контракте не было! Сбивать вражеские самолеты, топить военные корабли – пожалуйста! Но воевать с голыми колдунами цвета яичного желтка…
Лицо белого исчезло в траве, зато шагах в десяти выглянула физиономия негра. Губы черного собрались в трубочку: свистнул, что ли? Сейчас будет бросок, догадался лейтенант. Стрелять, черт возьми, или нет?
– М'Танна, уровень контроля? – спросил Веерховен.
– Десятка, сэр!
Рихард и сам знал, что десятка. Это значит: жизнь обоих парней продлится ровно столько, сколько потребуется пуле, чтобы пролететь три сотни футов.
Веерховен активировал файл. Теперь осталось нажать на клавишу. «Если они начнут…» – решил он.
Таррарафе осторожно приподнялся и оценил расстояние. Он услышал тихий свист Жилова, коротко свистнул в ответ и начал считать: «Раз, два, три…»
При счете «семь» оба бросились вперед. Ноги Жилова стремительно несли его к ограждению. Мысленно он отсчитывал полусекунды. Он знал, что не услышит грохота пулеметов – пули достанут его раньше… Раз! Два! Три! Четыре!..
Всё!
Жилов прижался к нагретому солнцем бетону, как ребенок к матери. Все! Безопасность! Он жив! И Тарра тоже жив: Жилов засек, как тот нырнул за выступ бетонного столба. Оба – в порядке. Сердце колотилось у самого горла. И – противная слабость.
Но ждать нельзя. Надо войти внутрь. Свист. Второй бросок. Четыре секунды. Жилов прижался спиной к горячей стене барака, «просканировал» пространство… Никого!
Через мгновение рядом с ним встал Таррарафе.
Доски, из которых была сложена стена, были плотно пригнаны одна к другой. Ни время, ни сырость, ни древоточцы еще не потрудились над ними. Стена была сплошной, и заглянуть внутрь не было никакой возможности.
Пулеметная вышка – в нескольких шагах.
– Надо найти место, откуда управляют всем этим, – сказал Жилов.
– Провода? – предположил масаи.
– Где ты видишь провода? – поинтересовался Жилов.
– Может, люди? – предположил Таррарафе.
– Черта с два! Прикинь, сколько там места. Нет. Или радиоуправление, или все коммуникации замаскированы.
Пульс Жилова пришел в норму, и он почувствовал себя уверенней. Вряд ли оружие, пропустившее их на базу, сработает теперь, когда они уже внутри.
Жилов отделился от стены барака и очень медленно вышел на открытое пространство…
Никто в него не стрелял.
Так же медленно Жилов повернулся.
Длинное строение, в которое он пытался заглянуть через щели между досками, гостеприимно распахнуло свои двери. Как ворота базы. Что ж, почему бы не рискнуть еще разок?
Жилов огляделся. Никого и ничего. Кивок в сторону Таррарафе – и масаи оказался рядом, на полшага позади. Жилов остановился у дверей в барак, заглянул внутрь. Похоже, солдатская казарма. Длинный ряд коек… и два десятка автоматов на стойке у стены. Над каждым – подсумок с боекомплектом. Занятно.
Жилов выждал, пока глаза привыкнут к полумраку, и прошел внутрь. Некоторые койки выглядели так, словно лежавшие на них встали несколько секунд назад. И встали довольно быстро.
Жилов прислушался, но, кроме дыхания Таррарафе, не уловил ничего. Казарма была пуста. Голые улыбающиеся девушки, белые, черные и желтые, смотрели со свежевыкрашенных стен. По полу гулял ветерок: сквозь неплотно пригнанные доски пола свободно проходил воздух. В казарме было немного прохладней, чем снаружи. Вдоль одной из стен выстроился ряд узких пронумерованных шкафов. Их было пятьдесят шесть.
Таррарафе тронул Жилова за плечо и глазами показал на оружие. Жилов кивнул и подошел к турникету, которым была отгорожена стойка. Нагнувшись, он взял автомат, оглядел. Бельгийский. Передав его Таррарафе, он снял с крюка подсумок и ремень с пристегнутым штык‑ножом в ножнах. Его он тоже передал масаи и снял второй комплект, для себя. Вынув из ножен штык, Данила потрогал лезвие – и счел достаточно острым. Взяв автомат, он сделал знак Таррарафе: выходим.
Масаи щелкнул затвором. Бельгийский «ФН» был ему незнаком и имел несколько непривычный вид. Но автомат – не винтовка. К нему не нужно привыкать, и его не нужно пристреливать. Тем более – в ближнем бою. Масаи потрогал мушку, располагавшуюся не на стволе, а на передней части газоотвода. Ладно, это все же намного лучше, чем ничего. Таррарафе подсоединил магазин, поставил предохранитель на одиночный огонь и вышел вслед за другом.
Строение напротив оказалось еще одной казармой.
Рядом – сооружение поменьше. Войдя внутрь, Жилов понял, что здесь что‑то вроде госпиталя. Одна из комнатушек была оборудована под операционную. Негромко гудел кондиционер. Здесь было пусто, но выглядело так, словно сейчас на покрытый клеенкой стол уложат раненого. Однако требующих помощи не было. Да и оперировать было некому.
Жилов заметил еще одну дверь. Стальную. За ней вполне могло оказаться то, что он искал. Жилов повернул ручку, и, к его удивлению, дверь с легкостью открылась. Дохнуло холодом. Комнатушка за дверью была совсем крохотной. И это было явно не то место, откуда можно управлять огневыми системами острова.
Здесь, в три яруса, на стальных полозьях стояли носилки На носилках – люди. Вернее – тела. Жилов взглянул на ближайшее. Белый мужчина. Черты его лица обострила смерть, но и смерть не сумела до конца стереть выражение, с которым этот человек ушел из жизни.
Он умирал счастливым!
Рядом с дверью стоял сейф. Он был открыт. Таррарафе заглянул внутрь. В сейфе – какие‑то документы, несколько бутылок со спиртным, пачка денег, пистолет в кобуре и десантный нож.
– Твой? – спросил масаи, протягивая нож Жилову.
– Он, родимый! – Данила любовно погладил вороненое лезвие и широко улыбнулся. Как будто старого друга встретил.
Через минуту они снова оказались на плацу. Таррарафе тут же указал на бунгало. По старой привычке в опасных ситуациях друзья изъяснялись знаками. Жилов покачал головой: сомнительно, чтобы то, что нужно скрыть, поместили в единственном здании, похожем на человеческое жилье, а не на сарай. А вот домик, притулившийся рядом, – очень может быть.
Здесь тоже все двери – настежь. Словно кто‑то постарался, чтобы ни одна дверь на базе не оказалась закрытой.
«Нет, – поправил себя Жилов, – не все. Одна – была. Морг».
В домике оказалось три комнаты, крохотная прихожая и что‑то вроде чулана. Двери двух комнат выходили непосредственно в коридор. В одной было оборудовано что‑то вроде кабинета. На столе стоял включенный персональный компьютер. По его экрану порхали тропические бабочки. Рядом – телефон. Жилов снял трубку, пару секунд слушал гудок, потом положил трубку обратно.
Таррарафе тем временем заглянул в шкаф и обнаружил там стопку иллюстрированных журналов. Полкой ниже стояла початая бутылка виски и стакан из тонкого стекла. В стакане лежал дохлый паук.
Жилов опустился на колени и внимательно осмотрел пол. Ничего.
Таррарафе указал на компьютер. Жилов качнул головой: не то.
В следующей комнате не было мебели, зато валялась вырванная с мясом изуродованная дверь. За дверным проемом была спальня.
Трупик совы лежал среди осколков стекла. По нему бегали муравьи.
Присев на корточки, Таррарафе оглядел стекло и мертвую птицу.
Жилов занялся постелью. Выглядела она так, словно на ней развернулось маленькое сражение. Жилов поправил подушку и вдруг присвистнул. Масаи тотчас оказался рядом. Жилов протянул другу длинный светлый волос. Они обменялись понимающими взглядами. Таррарафе осмотрел пол и указал на царапины там, где копыта Древней содрали свежую краску.
Оставалось лишь одно место в домике, куда еще не заглядывали, – крохотный тупичок в конце коридора.
Здесь даже не было освещения. В углу стояло ведро, рядом – механическая половая щетка. Ничего.
Они покинули домик и направились к складам. Но и там ничего не нашли. И не узнали ничего нового, кроме того, что оружия, запасов продовольствия и прочего здесь хватило бы на добрую тысячу солдат. Одних только ящиков со «Стингерами» было не меньше двух дюжин. Тот, кто устраивал базу, собирался всерьез поиграть в войну.
Теперь, кроме бунгало, осталось лишь одно помещение, которое не было осмотрено, – караульная у ворот.
Друзья быстрым шагом пересекли плац. На складе с обмундированием они обзавелись сандалиями, и земля больше не обжигала подошвы Жилова. Немалое облегчение.
У стены казармы дюжина рыжих лесных крыс трудилась над так и не съеденным обедом. При виде людей они прыснули в разные стороны.
Караульная была так же безлюдна, как и остальные помещения. Жилов вошел внутрь, а Таррарафе остался снаружи, наблюдая через открытые ворота за лесной опушкой. Людей он не боялся. С солдатом, даже с вооруженным до зубов, можно управиться. Копытоногие, как понял масаи, избегали солнечного света. Жаль, что господину их свет никак не вредит.
Таррарафе судорожно вздохнул и откинул назад голову. Охотник может испытывать страх. Но страх не должен мешать охотнику.
Жилов оглядел караулку и впервые обнаружил телекамеры. Собственно, здесь их никто не пытался скрыть.
Еще он увидел довольно сложное электронное устройство, занимающее не меньше сотни кубических футов пространства. Из‑за этого внутри было тесновато. Жилов внимательно оглядел панель, но трогать, разумеется, ничего не стал. У него не было желания взлететь на воздух.
А вот содержимое железного шкафа стоило осмотреть. Ударом приклада Жилов сбил замок и, закинув автомат за спину, потянулся к первой папке…
И тут красный телефонный аппарат, висящий слева от двери, тихонько звякнул.
Жилов застыл на месте. И секунд тридцать стоял, не шевелясь. Но телефон молчал.
Жилов медленно повернулся. Он чувствовал себя почти так же, как под прицелом пулеметов. Протянув руку, Жилов взял металлическую трубку и поднес к уху. В прошлый раз он слышал гудок. Теперь гудка не было. Тишина. Жилов прижимал холодную трубку к уху еще с минуту, потом решил положить на место.
И в тот момент, когда он оторвал ее от уха, динамик ожил и слегка осипший мужской голос произнес по‑английски:
– Привет!

Глава восемнадцатая
Ненадежное убежище лейтенанта Веерховена

Палец Веерховена медлил над клавишей запуска программы ровно две секунды. Этого хватило, чтобы оба диверсанта пересекли защитную полосу и оказались вне зоны поражения. К собственному удивлению, Рихард почувствовал облегчение. Все‑таки они – люди, а не… а не нелюди!
Веерховен не мог расстрелять их внутри территории, но зато мог наблюдать. Что он и делал.
Он видел, как чернокожий показал на бунгало, а белый отрицательно помотал головой и уверенно двинулся к его домику. Лейтенант и прежде предполагал, что ищут именно его. А теперь знал это наверняка. И, честно говоря, всерьез забеспокоился.
Но – обошлось. Когда белый равнодушно оглядел пол, под которым располагался люк, ведущий в КЦ, лейтенант сполна отдал должное хитроумию покойного полковника. И все‑таки Рихард знал: эти так просто не отступятся. Они знают, что ищут, и обшарят каждый дюйм базы дважды, трижды, пока не найдут его, лейтенанта Веерховена.
Возможно, не следовало уничтожать эти самолеты.
Может быть, желтокожий обезвредил бы их точно так же, как пулеметы на вышках? Или пусть «Миражи» проутюжили бы остров? КЦ остался бы в целости.
Нет, неверно. Рано или поздно Веерховену придется выйти на поверхность. И тогда, оказавшись на пепелище, он станет совершенно беспомощен. Пока наверху есть пища, оружие, медикаменты, – остается и надежда. А если Рихард станет таким же голым, как эти существа, ему конец. В том, что никакая бомбардировка не уничтожила бы ни желтокожего, ни этих, с копытами, можно быть уверенным. Они живут в пещерах под землей, иначе где бы скрывались все это время? А пещеры в скальных породах Козьего Танца надежней, чем его бункер. Да, Рихард выдал себя, но у него не было выхода.
Сознание собственной правоты укрепило Веерховена.
«Вот, – подумал он, – сюда пришли нормальные парни, солдаты, а не чародеи. Нормальные профессионалы, если принять во внимание, что они выбрали средством доставки парусную лодку. Вот только не учли, что разрешающая способность его ноктовизоров позволяет прочесть номерной знак автомобиля в безлунную ночь на расстоянии в полмили. Так гласила реклама, и, вопреки обыкновению реклам, это была правда.
Веерховен не знает, зачем они пришли. Но он, черт возьми, даст этим ребятам все, что те пожелают. Эти парни запросто бродят по острову, пока Рихард отсиживается в укрытии. Такие союзники – то, что нужно. Правда, был один сомнительный момент: захотят ли они стать его союзниками?
Веерховен посмотрел на белого, который как раз заходил в караульную. Черный остался снаружи, наблюдая за плацем и воротами. Хороший знак.
Веерховен переключился на телекамеру в караульной и дал крупный план. «Неплохое лицо, – подумал он. – Лицо настоящего солдата».
Рихард следил, как этот человек изучает караульную. Лейтенанту пришлось пережить пару неприятных минут, когда «гость» заинтересовался дублирующей системой. С ее помощью можно было перехватить контроль над огневыми точками, и – самое неприятное – привести в действие систему самоуничтожения. Правда, существовал код допуска, который разрабатывал сам Веерховен. Не зная его, нельзя получить приоритет. Но нет такого кода, который невозможно разгадать. Если парень так же хорошо разбирается в электронике, как в ведении ночного боя, он сделает лейтенанта беспомощным. Черт!
Рихарду изначально не нравилась идея дубляжа. Он исключал вероятность того, что может спятить на пару с оператором и при этом прикончить охранника. Но он понимал и Реймана. Как в этом гипотетическом случае выковыривать лейтенанта из КЦ? Ядерным зарядом?
К счастью, белый диверсант специалистом в электронике не был. Веерховен вздохнул с облегчением, когда, ничего не тронув, тот перенес внимание на шкаф.
Теперь – действовать!
Рихард набрал номер караульной.
Он видел, как человек застыл, замер на месте. Только глаза двигались, держа под контролем пространство от двери до окна.
Человек не спешил. Выждал некоторое время и только после этого снял трубку с рычага. Веерховен видел, как «гость» поднес трубку к уху, видел его крепко сжатые челюсти, капли пота на лбу, слышал частое тяжелое дыхание…
Рихард проглотил слюну.
– Привет! – сказал он по‑английски. – Познакомимся?
Человек ответил не сразу. Веерховен, наблюдавший за ним (загорелое морщинистое лицо – во весь экран), мысленно похвалил «гостя». Тот даже не дрогнул. Хотя мог и не знать, что за ним следят.
– Почему нет? – сказал он с сильным американским акцентом. – Где ты?
Теперь лейтенанту следовало решать. Лоб его взмок так же, как у его собеседника. Хотя воздух в КЦ был кондиционированный. Довериться? Полностью?
В дверях появился черный напарник белого.
Он встал на пороге так, чтобы одновременно видеть и то, что внутри, и то, что снаружи.
Веерховен услышал, как сопит за спиной М'Танна. Если бы он мог полагаться на оператора так, как этот Жилов – на своего африканца! Впусти их внутрь – и окажешься один против двоих. Попросить их оставить оружие?
Глупо.
Рихард решился.
– Домик у бунгало, – сказал он. – Помнишь комнатушку в конце коридора?
– Умно, – только и сказал белый. Закинул за спину автомат и подмигнул телекамере.
Конечно, он знал, что за ним наблюдают.
– Лейтенант Веерховен, – представился Рихард.
– Жилов, – сказал белый, пожимая его руку. – Данила Жилов. А моего друга зовут Таррарафе. – И бросил вопросительный взгляд на подчиненного Веерховена.
– М'Танна, господин! Меня зовут – М'Танна! Я из Кейптауна! Мой отец – помощник шкипера на…
И осекся, заметив недовольный взгляд своего лейтенанта.

– Значит, вот как это выглядит, – Жилов с уважением оглядел ряд мониторов. – Отсюда вы нас обнаружили, да?
– Контролируются все подходы к острову, – сказал Рихард. – Вашу лодку мы засекли, как только она оказалась в береговой зоне.
– Тогда почему дали нам высадиться?
– Почему не уничтожили? Нерационально. Мертвые молчат. А наш полковник любил поговорить. Но вы узнали о засаде? Чем мы себя выдали?
– Инстинкт, – неопределенно ответил Жилов. – А вот зачем вы взорвали яхту?
– Ошибка системы.
– Вот как? А кстати, чем была вызвана такая срочная… эвакуация?
Это был пробный шар.
– Вам лучше знать. В конце концов, это вы запросто бродите по острову, пока я отсиживаюсь здесь.
– Может быть, может быть… – пробормотал Жилов.
– Может быть, вы поделитесь с мной информацией? – предложил Веерховен.
– Долгая история, – Жилов разглядывал картинки на экранах.
– Время у меня есть.
Веерховен повернулся в кресле так, чтобы оказаться лицом прямо против Жилова. Тот только улыбнулся.
– Хорошо, тогда начну я, – сказал Рихард. – М'Танна! Приглядывай за воротами.
Жилов поднял ладонь.
– Начну я, – сказал он. – Но не ждите объяснений. У меня их нет. Я не силен в колдовстве.
– Сэр! – с жаром произнес Веерховен. – Говорите – и я поверю во все, что угодно! Я видел этого, желтого. И еще кое‑кого.
– Спальня там, наверху, ваша? – спросил Жилов.
– Моя, – глаза Веерховена встретились с серо‑голубыми глазами Данилы. – Мне удалось… уйти.
– Повезло, – Жилов качнул головой. – Или – не повезло. С какой стороны посмотреть. – Он бросил взгляд на Таррарафе.
Масаи, прислонясь к стене, поигрывал вынутым из чехла ножом. К технике, заполнявшей КЦ, он интереса не проявлял. К разговору – тоже.
– О'кей, – сказал Жилов.
И выдал ту часть истории, какой счел нужным поделиться.
– И вот мы здесь, – закончил он. – А как давно вы на острове?
– Мы? – Веерховену потребовалось время, чтобы понять, что его спрашивают. История произвела на него впечатление.
– Да. Сколько времени прошло с тех пор, как вы высадились на Козьем Танце?
– Достаточно, чтобы удивляться, почему эти существа не проявили себя раньше. Я верно понял вопрос?
– Абсолютно. Думаю, если бы ваш полковник сам сунулся в пещеры, проблемы возникли бы не вчера, а гораздо раньше!
– Мы собирались заняться ими буквально на днях, – сказал Веерховен. – Капитан Штабб должен был… А, черт!
– Что?
– Штабб! Капитан Штабб должен был заняться пещерами. Он – первая жертва, как я понимаю. Выходит, за нами следили?
– Возможно, вас опекают серьезней, чем я полагал, – отозвался Жилов. – Вы удивлены? – Он усмехнулся.
– Нет, – сказал Веерховен. – Я не удивлен, скорее обескуражен. Два вопроса, сэр…
– Я слушаю.
– Для чего вы сами явились на этот чертов остров? Можете не отвечать, если не хотите, мне просто любопытно.
– Мы пришли за девушкой, – спокойно произнес Жилов. – Ее похитил ваш босс. Кроме того, этот остров – собственность сына моего друга, от которого давно нет известий.
– Девушку я видел, – сказал Веерховен. – Ее увел желтокожий.
– Я в курсе, – сказал Жилов.
– А что до сына вашего друга, то, насколько мне известно, когда здесь высадились люди Вулбари, на острове никого не было. Правда, я прибыл позднее, чем другие.
– Хозяин острова погиб раньше, – сказал Жилов. – Задавайте ваш второй вопрос, лейтенант.
– Для чего вы меня искали?
– Мы хотим бежать! – прямо ответил Жилов. – Теперь у нас есть оружие…
– Носорог! – подал голос Таррарафе. – Это оружие против людей.
– Да, – согласился Жилов, мельком взглянув на масаи. – Мой друг прав: гранаты и автоматы против нашего противника малоэффективны.
– Бежать – неплохая идея, – произнес Веерховен. – Катер по‑прежнему стоит у причала. Баки заправлены, запас пищи и воды – на борту.
– Слишком шумно! – покачал головой Жилов. – Если он услышит…
– Есть альтернатива?
– Наша лодка.
Веерховен поморщился.
– Мы приплыли сюда без происшествий, – напомнил Жилов.
– Вас было трое, а нас – четверо!
– Шестеро! – поправил Жилов. – Еще наш друг. И девушка, разумеется.
– Она же совсем маленькая, ваша лодка, – сказал Веерховен. – Может, все‑таки катер? И с чего вы взяли, что наше отплытие на лодке останется тайной? Если здешний господин ухитрился пронюхать, что Штабб собирается обследовать пещеры, ему ничего не стоит вызнать и наши планы.
– Может, и так, – согласился Жилов. – А может, ваш Штабб – всего лишь совпадение. Я считаю, что все, что увеличит наши шансы, должно быть использовано. Тарра! – обратился он к другу. – Что ты думаешь о нашем положении?
– Лодка! – решительно высказался масаи. – Лодка – и мы четверо. Немедленно. Стрелять не будут? – Он указал на ряд дисплеев.
– Я заблокирую систему, – произнес Веерховен. – Хоть сейчас.
– Тарра, я не брошу Тенгиза, – сказал Жилов.
– Тогда мы умрем! – с абсолютной уверенностью заявил Таррарафе. – Я умру с тобой!
– Я могу сделать так, что после нашего отплытия половина острова взлетит на воздух, – сообщил Веерховен.
– Мы это обсудим, – Жилов задумался, потом спросил: – С помощью этого, – он указал на экраны, – мы можем отыскать моего друга?
– Сомнительно. Разве что он на побережье. Давайте попробуем…
И запустил программу последовательного сканирования.
– Стоп! – воскликнул Жилов на девятнадцатой позиции. – Вот они!
Крохотные коричневые тела отчетливо выделялись на белом песке маленького залива.
– Точно они? – спросил Веерховен. – Дать увеличение?
– Не надо, – Жилов издал короткий смешок. – Это не совсем прилично. Спасибо, я узнал это место. Сейчас я схожу за ними! Таррарафе, – сказал он на суахили. – Я иду за нашими друзьями, а ты возьми этих – и к лодке!
– За Тенгизом – я! – возразил масаи. – Я быстрый. Ты иди к лодке.
Это было разумное предложение, и Данила не стал спорить.
– Он заберет ребят, – сообщил Жилов Веерховену. – А мы втроем уходим. Тарра – сейчас. Мы – как только вы приготовите все к взрыву.
– Значит – взрывать?
– Да, – коротко ответил Жилов. – Сколько это займет времени? Полчаса довольно?
– Хватит пяти минут, – ответил Веерховен. – Ты все слышал, М'Танна? Ты согласен?
– Да, сэр! Да! – Южноафриканец широко улыбнулся.
Веерховен посмотрел на таймер: с того момента, как Жилов и его друг спустились в КЦ, прошло двадцать восемь минут.
– Открой ему люк, – попросил Жилов. – Мы…
И осекся, заметив, что глаза М'Танны стали круглыми, как у филина.
Быстро обернувшись, Жилов увидел, что бетон дальней стены КЦ вспучивается, словно распираемый изнутри.
Веерховен увидел происходящее чуть позже Жилова. Бросив взгляд вправо, Рихард обнаружил, что Таррарафе, уже поднявшийся на несколько ступенек, одной рукой вцепился в опорный столб, а второй направил автомат на трясущийся и оползающий, как сырое тесто, бетон. Черное лицо масаи, с расширенными зрачками и оскаленным ртом, напоминало ожившую маску из лакированного черного дерева.
Стена задрожала студнем, посередине вздулся пузырь и лопнул с оглушительным звуком. У Веерховена заложило уши. Боковым зрением Рихард видел присевшего масаи.
«Как бы он нас не перестрелял!» – мелькнула мысль.
Края образовавшегося отверстия расширялись судорожными рывками. Как будто невидимая рука обминала превратившийся в тесто бетон.
Веерховен медленно выдвинул ящик стола, просунул руку в щель…
Жилов ощутил болезненный укол в груди, но привычным уже усилием изгнал и боль, и эмоции. Он должен мыслить хладнокровно. Бежать бессмысленно. Стрелять?
Его автомат лежал на столе. Достаточно протянуть руку. Но если это Анк, то пользы от автомата, вероятно, будет немного. А это наверняка он. Как наивно было бы думать, что удастся так просто обвести вокруг пальца бога.
«Спокойней, Данила! – приказал себе Жилов. – Ты не должен позволить себя убить!»
Дыра в стене достигла полуметра в поперечнике. За ней была плотная бархатная темнота. К резкому запаху озона прибавился щекочущий ноздри запах пыли. Слух Жилова уловил очень тихий и очень высокий звук, похожий на писк москита.
…Веерховен потер рукой челюсть: у него заныли зубы. Экран монитора выдавал безумные цветные полосы, словно компьютер сошел с ума…
Края отверстия начали загибаться наружу, будто тающий воск под напором воздушной струи. А между краями висела тьма. Абсолютно черная, плотная, как ткань, полностью поглощающая любой свет.
…М'Танна хотел бы бежать, но не мог. Ноги не слушались. Он слышал частый звонкий цокот, но не мог сообразить, что стучат его собственные зубы. Струйка слюны стекла по подбородку М'Танны, капнула на колено.
«Пожалуйста! – молился он. – Пожалуйста! Я такой молодой! Я так хочу жить! Не нужно убивать меня! Пожалуйста!..»
Завеса тьмы разошлась от центра лепестками, как диафрагма фотоаппарата. Стройная фигура античного бога возникла в неровном овале.
Бог улыбался.
Автомат выпал из руки Таррарафе, лязгнул о ступеньку и повис, зацепившись ремнем.
Рука Веерховена вынырнула из ящика стола. Отработанным движением он навел парабеллум на точку между смеющимися глазами и нажал на спуск. Раздался сухой щелчок. Осечка.
Обхватив пистолетную рукоять для твердости второй рукой, краем сознания удивляясь наглому бесстрашию желтого красавца, Рихард еще раз плавно надавил на спуск. И снова – сухой стук бойка.
– Он не выстрелит, – мягко произнес Анк, глядя в глаза лейтенанта.
Золотокожий бог сделал шаг к Веерховену, но на пути его вдруг оказался Жилов.
– Носорог! – простонал Таррарафе.
Жилов добродушно улыбнулся. Его светлые глаза спокойно встретились с золотистыми глазами сына Древней.
– Почему? – спросил он с любопытством. – Почему не выстрелит?
– Я изменил суть пороха, – бархатным голосом сообщил Анк.
Сын Древней разглядывал морщинистое, похожее на печеный картофель лицо Жилова с таким интересом, будто видел впервые. Они были почти одного роста: юный золотокожий бог и Данила Жилов.
– Не люблю, когда стреляют, – сказал сын Древней. – На моем острове больше не будут стрелять. Пока…
Жилов прекрасно уловил двусмысленность сказанного.
«Следи за дыханием!» – приказал он сам себе.
Этому приему научил его когда‑то полковник Саянов. А угадывать недосказанное Жилова научила жизнь.
Пока – только на острове.
Вот что имел в виду Анк.
Сын Древней получал огромное удовольствие, наблюдая за Данилой. Он видел, как Жилов искусно управляет своим настроением и пытается протянуть нить своего сознания за мыслью Того‑Кто‑Пришел. Поистине, чем больше он узнает Детей Дыма, тем больше находит в них занимательного. И нелепое желание Госпожи уничтожить их всех показалось Тому‑Кто‑Пришел неинтересным. Воистину мир потеряет, полностью лишившись этих любопытных существ. А их дар творить отражения Истины… Разве это не забавно? Проблема только в том, что Детей Дыма слишком много. Но это поправимо.
«Какой красавчик», – подумал Жилов не без восхищения.
Данила не знал никого красивее, чем Анк. И никого – опаснее.
Анк поднес к губам свирель. И подумал о том, что в будущем ему будет не хватать и этого прикосновения теплого бамбука и ощущения переливающейся силы. Перестав быть необходимой, его чудесная свирель потеряет половину прелести. Конечно, он и тогда не расстанется с ней, но то будет совсем другая песнь.
Стальная плита со скрежетом поползла в сторону.
Примерно через три секунды после начала ее движения раздался глухой удар. Это лопнула, не выдержав напряжения, цепь запорного механизма. А крышка люка продолжала двигаться, пока полностью не ушла в паз.
Веерховен, как завороженный, глядел на открывающийся люк. В правой руке у него был бесполезный пистолет, а левая судорожно сжималась и разжималась.
«Он отомстит!» – думал Рихард.
Веерховен не осознавал всей чудовищной разницы между собой и сыном Древней.
М'Танна не мог оторвать глаз от прекрасного лица бога. Он полюбил его. Полюбил мгновенно и со всей неистовостью юности. Он недостоин пыли на этих прекрасных стопах!
«Возьми мою жизнь, если хочешь! – мысленно взывал он. – Что мне жизнь, если ты меня отвергнешь!»
Но в глубине души М'Танна верил: он отвергнут не будет.
Таррарафе, пожалуй, даже не услышал, как над ним открылся люк. Он был в ступоре. Зло явилось. И он, охотник масаи, сын настоящего колдуна, беспомощен. С ду́хами в облике женщин он еще рискнул бы бороться. Их можно обмануть, заманить в ловушку, убить… Этот же – больше любой ловушки, какую может вообразить Таррарафе. И хитрее любой его хитрости.
Масаи чувствовал себя мышью, посаженной в стеклянную банку. Злой дух может бросить ему зернышко и ненадолго продлить коротенькую жизнь. А может и самого Таррарафе бросить тварям‑хищникам, рыщущим вокруг и алчно глядящим сквозь хрупкое стекло. Масаи видел: Носорог готов сразиться. Но он не торопится. Носорог‑Жилов, в отличие от настоящего носорога, всегда очень тщательно выбирает место и время для схватки. И он не боится.
Разве у Таррарафе меньше мужества, чем у его белого друга? Он тоже будет… Но сияющие желтые глаза пронзили мозг Таррарафе – и мужество масаи растаяло, как пчелиный воск – на солнце.
– Мне жаль, что своим приходом я потревожил вас, нарушил вашу беседу, – произнес сын Древней. Обращался он исключительно к Жилову.
– Я не подумал, что это… – тонкая рука поднялась и указала концом свирели на дыру в бетонной стене, за которой тянулся ход подземного коридора, – что это так вас обеспокоит. Я скучал в одиночестве. Мой брат теперь занят только своей девушкой.
«Ты лжешь!» – подумал Жилов.
«Да, я лгу! – ответили золотистые глаза. – Я лгу, но это – правда».
– Тенгиз любит ее.
– Он пока не знает, что́ он любит по‑настоящему. В нем слишком много от вас, Детей Дыма.
– Он и есть один из нас, – сказал Жилов.
– Он тоже так думает, но я думаю иначе.
– Мы нужны ему! – возразил Жилов. Он чувствовал угрозу в словах Анка. – Мы ему нужны!
«Вот верный ответ!»
Анк отвернулся. По очереди он оглядел каждого из остальных мужчин, потом остановил взгляд на Веерховене. Добрый взгляд. Взгляд хищника, который намеревается пообедать.
– Поднимемся наверх, – сказал сын Древней. – Там – солнце. Там будет уютней… мне и вам.
Жилов так и не понял, сумел ли он отвести угрозу.
Анк обошел Жилова и направился к лестнице.
Таррарафе поспешно уступил дорогу.
– А мне показалось, ты прекрасно обходишься без солнца! – бросил ему вслед Жилов.
– Солнце – мой друг, – через плечо весело откликнулся сын Древней. – Он дарит жизнь, а я правлю жизнью. Идемте же!
Ноги Анка замелькали, перебирая ступени винтовой лестницы. Еще секунда – и золотокожий юноша исчез в отверстии люка.
В последних словах сына Древней не было Приказа, но все четверо последовали за ним, не осмелившись даже ненадолго задержаться в бункере.
«Анк назвал солнце – „он“, – подумал Жилов. – Оговорка? Или в этом какой‑то смысл?»
Веерховен поднялся последним. И успел перед этим проглотить по капсуле каждого цвета. И положить в карман колбы с остальными. Ничтожная защита, если вообще – защита. Но – хоть что‑то!
Еще он прихватил пистолет.

Глава девятнадцатая
Отплытие

– Я проголодалась! – сообщила Лора и спихнула Тенгиза на песок.
– Там, на камнях, вроде, устрицы… – пробормотал Тенгиз, не открывая глаз. Ему было лень даже глаза открыть, не то что двигаться. Если бы удалось доползти до воды… Но вода – такая теплая, что…
Мысли – как ленивые гусеницы.
Вернулась Лора, уселась неподалеку. Сквозь дремоту Тенгиз услышал треск разбиваемых раковин.
Тень от дерева переползла на полметра, и солнце жадно набросилось на правую ногу Тенгиза. Неимоверным усилием он передвинул ее и расслабился в полном изнеможении.
– А не так уж плохо! – бодро говорила Лора, выковыривая очередного моллюска и отправляя в рот. – Конечно, немного лимонного сока не помешало бы… Хочешь?
Тенгиз промычал отрицательно.
– Послушай, сонный червяк, – Лора подобралась поближе. – Если твой дядя умер, тогда остров принадлежит твоему отцу, так? А зачем твоему отцу этот остров, когда у него есть другой – на Средиземном море? Ты понимаешь, к чему я клоню?
– М‑м‑м… – промычал Тенгиз.
– Вот, вот! Конечно, ты должен выплатить какие‑то налоги. Но эта база… Тебе причинили ущерб, так? Значит, правительство обязано компенсировать… А твой отец…
Тенгиз пропускал через себя ее болтовню, не особенно вслушиваясь.
Лора покончила с устрицами и похлопала его по животу.
– Так ты будешь оформлять эту собственность?
– Что? Какая собственность? – Тенгиз с трудом выбирался из дремоты.
Титаническим усилием он разлепил веки и уставился снизу на девушку. Рассеянный солнечный свет, пробиваясь сквозь листья, окружал ее голову подобием нимба.
– Остров! – сказала Лора. – Вот этот! – Она похлопала ладонью по песку. – Фактически он твой. Верно?
– О черт… – пробормотал молодой человек. – Пойду‑ка я окунусь! – И поднялся.
Он чувствовал себя пластилиновым человечком, которого забыли на солнцепеке.
– Я с тобой! – заявила Лора. – Не думай, что так просто от меня отделаешься.
Легко вскочив на ноги, она обняла Тенгиза, прижавшись к его спине маленькой прохладной грудью.
– Сладкая моя… – простонал ее друг. – У меня солнечный удар. Я могу упасть!
– Здесь песок, – деловито сообщила Лора. – Мягко. – И потерлась животом о ягодицы Тенгиза.
– Маленькая ненасытная ящерица… – жалобно пробормотал тот и, пошатываясь, побрел к воде.
Лора висела у него на шее и болтала в воздухе ногами.
Тенгиз зашел по колено в воду и тяжело рухнул набок, взметнув кучу брызг.
Лора взвизгнула.
– Ох! – простонал Тенгиз. – Это не вода, а какой‑то суп!
И, нырнув, поплыл от берега, распугивая полосатых рыбок.
Вынырнул он уже у камней. Мышцы снова стали упругими. Тенгиз прополоскал рот морской водой, переполз через пару валунов, которые прилив залил почти по самую макушку, и оказался в «открытом» море.
– Акулы! – крикнула ему вслед Лора.
Но это были не акулы – дельфины.
Тенгиз плыл, мощно загребая воду ладонями и с наслаждением чувствуя, как бурлят струи, огибая тело. Минут через десять он перешел на брасс и оглянулся.
Остров отодвинулся назад настолько, что Тенгиз мог видеть одновременно и западный, и восточный берега.
Солнце незамедлительно нагрело ему затылок, и Тенгиз снова нырнул. Даже без маски в пронизанной солнцем воде все было прекрасно видно. Он ушел вниз метра на три (здесь было прохладней) и позволил телу медленно всплывать навстречу переливающемуся шелку поверхности.
«Какой спокойный океан», – подумал он, вдруг вспомнив австралийское побережье. Огромные мощные валы, ощущение стремительного падения, грохот, доска, прыгающая под ногами, и встающая за спиной тяжелая желтая вскипающая гора…
Мощным гребком Тенгиз выбросился на поверхность и, сильно работая ногами, почти по пояс высунулся из воды. Двумя руками помахал притулившейся на камнях крохотной фигурке Лоры.
Девушка тут же вскочила, балансируя на верхушке валуна. Приложив ладони ко рту, прокричала: «Возвращайся немедленно!»
Тенгиз еще раз махнул руками и упал грудью на воду.
И тотчас снова приподнялся над водой, разглядывая парусник, отплывающий от острова. Маленький кораблик под желтым прямоугольным парусом, медленно ползущий по синей воде. До Тенгиза не сразу дошло, что это – их лодка!

* * *

– Так вы хотите покинуть мой остров? – Анк сидел в пятнистой тени, вытянув правую ногу и поджав левую.
Время от времени он шевелил пальцами вытянутой ноги.
Кожа на его ступне была темней, чем на подъеме: не янтарная, а темной бронзы. И совершенно чистая. Словно следы в пыли плаца оставлены не ею.
– Да, – согласился Жилов.
Зачем лгать, если правда лежит на поверхности.
Четверо мужчин, расположившись в тени дерева, напоминающего старый платан, смотрели куда угодно, только не на золотокожего юношу в центре их маленького кружка. Издали, если не видеть лиц, можно было бы подумать: люди отдыхают.
– Почему? – тихо спросил Анк.
– Чтобы жить, – не поднимая глаз, буркнул Жилов.
Сын Древней поочередно оглядел каждого. Разделяют ли они сказанное Жиловым?
Веерховен и масаи молча кивнули. М'Танна вспыхнул глуповатой улыбкой.
– Разве? – мелодично спросил Анк.
– Да, – Таррарафе, молчавший до сего момента, потер ладонью колено. – Он умрет раньше, чем луна пойдет на убыль.
Сияющие глаза с длинными девичьими ресницами еще раз оглядели Данилу Жилова.
– Да, – признал Анк. – Ты прав, черный охотник. Он и впрямь может умереть. Это несправедливо… Тебя ведь ждут большие дела, Данила‑Мастер?
Жилов вздрогнул и в первый раз после того, как они поднялись из бункера, посмотрел прямо на сына Древней. Голос и интонации Анка в точности соответствовали голосу и интонациям полковника Саянова.
Ясные глаза Анка подернулись пеленой… и Данила Жилов содрогнулся.
Миллионы крохотных иголочек вонзились в него изнутри. Это была не столько боль, сколько зуд, пробравший его до костей.
Таррарафе, наблюдавший за происходящим со звериной сосредоточенностью, увидел, как сеть морщин, избороздивших маленькое лицо друга, начала «растворяться».
Складки обвисшей бронзово‑коричневой кожи на шее понемногу подтягивались и исчезали. Лицо Жилова менялось. Ощущение было такое, словно они смотрят пущенный задом наперед фильм, каждый кадр которого отмечал год жизни Данилы Жилова. Подтягивалась кожа, исчезли мешки под глазами и складки у рта. Кончик носа немного вздернулся кверху и округлился.
Трое людей с благоговейным страхом взирали на происходящее чудо. Прошло меньше минуты – и вместо старого, пусть еще довольно крепкого мужчины перед ними сидел человек не старше сорока лет. Зуд, терзавший Данилу изнутри, ослабел и пропал.
– Хорошо, – удовлетворенно произнес Анк.
«Неужели я ошибся? – подумал Таррарафе. – Он – не Зло?»
– Однако! – Жилов потер ладонями щеки. – Мне и впрямь…
И замолк, почувствовав под пальцами неожиданно упругую молодую кожу.
– Вот так та́к… – озадаченно проговорил он.
– Что ж, – сказал сын Древней, вставая. – Раз вы желаете оставить меня – пусть будет так. Вы можете отплыть на своем паруснике. Я пошлю вам попутный ветер на первую половину пути.
– Но твои… женщины… не помешают? – настороженно спросил Таррарафе.
Сын Древней покачал кудрявой головой.
– Можете отплыть хоть сейчас. Хотя, – он ласково посмотрел на Жилова, – мне жаль расставаться с тобой, старый друг!
– А Тенгиз? – быстро спросил Жилов.
– Мой брат останется! – тоном, не допускающим возражений, ответил Анк. – Можете забрать девушку, если она пожелает. Но, – тут он мелодично рассмеялся, – уверен: она не пожелает. Берите всё, что вам нужно, – и уплывайте.
– Но мы не должны никому ничего рассказывать, верно? – спросил Веерховен. – А если нас спросят, то…
– Да говорите что хотите, – махнул рукой Анк. – Мне‑то что?
– Я не поеду без Тенгиза! – твердо заявил Жилов.
– Я рад этому, – Анк повертел в тонких пальцах свирель.
– Рад? Почему?
– Значит, ты тоже останешься.
Лоб Жилова прорезала вертикальная морщина. Но альтернативы не было.
– А я могу уехать? – спросил Веерховен.
– Я сказал. – В голосе Анка появились нотки презрения.
– Тогда я возьму катер! – быстро сказал Рихард.
– Нет.
– Но я не умею управлять парусом!
– Он умеет! – отрезал Тот‑Кто‑Пришел, указывая на Таррарафе.
Масаи открыл было рот, чтобы сказать: он не оставит друга, но…
– Ты поплывешь с ним! – произнес Анк.
И на этот раз в голосе его была Сила.
– Да, – вяло согласился Таррарафе.
К немалому облегчению Жилова.
– А можно, я тоже останусь? – робко спросил М'Танна, от волнения перейдя на африкаанс.
– Ты? Оставайся.
– Найдешь меня сам, – сказал сын Древней Жилову и танцующей походкой отправился к воротам.
– Нам надо взять еду, воду? – спросил Веерховен.
– Всё есть, – ответил Данила. – Тарра, я рад, что ты решился!
– Так надо, – лишенным эмоций голосом проговорил масаи. – Прощай, Носорог.
– До свиданья, охотник! Мы увидимся.
Таррарафе промолчал.
– Надо спешить! – заметил Веерховен. – Пока эта желтая античная статуя не передумала.
– Что он говорит? – спросил Таррарафе.
– Говорит, что вы должны поспешить, – перевел Жилов. И тут только сообразил, что, пока говорил Анк, они все его понимали. И он, Жилов, не мог бы сейчас сказать, на каком языке говорил сын Древней. Но разве это было важно?
– Удачи вам! – сказал он. – Пойдем, паренек! – Жилов махнул рукой М'Танне.
– Постой! – вдруг вспомнил Веерховен. – Данила! На, возьми!
– Что это? – Жилов с удивлением посмотрел на пластиковые колбы с лекарствами.
– Это… Не важно. Я думаю, они как‑то защищают от… колдовства… – Рихард замялся.
Ему не хотелось объяснять, что это за таблетки. Да и насчет защиты он не был очень уж уверен.
– Съедай по капсуле из каждой два раза в день, – сказал он.
– Спасибо, – с некоторым сомнением произнес Жилов и взглянул на Таррарафе.
Но тот уже отвернулся.
– Ну что ж… – пробормотал Жилов. – Счастливого плавания!
И зашагал к воротам навстречу садящемуся солнцу. М'Танна потрусил за ним.
Через минуту оба скрылись в зарослях.
– Пойдем! – Веерховен похлопал масаи по плечу.
Таррарафе поднял на него пустые глаза.
– Пойдем! – повторил Рихард и показал рукой. – Плыть!
– Плыть, – повторил африканец и заторопился к воротам.
– Эй, погоди! – крикнул Веерховен.
Ему надо было захватить с собой личные вещи.
К счастью, это не требовало много времени: все, что нужно, лежало у него в кабинете в маленьком сейфе. Паспорт, сертификат, копии контрактов он хранил на континенте, в надежном банке. Так что всё уместилось в пластиковый мешок, и самыми тяжелыми в нем были пистолет и наручные часы.
Масаи он догнал уже на берегу. Причем до берега ему пришлось бежать. Рихард не без оснований опасался, что негр может уплыть и без него.
Пару дней назад выйти в океан на утлом суденышке показалось бы Веерховену поступком сродни самоубийству. Но сейчас Рихард готов был вплавь добираться до континента, лишь бы не оставаться еще на одну ночь на острове. Это был не просто страх, это была паника.
Связав в узел одежду, Веерховен поплыл к паруснику. Он греб только правой рукой, но минут через пять достиг парусника. Когда Рихард вскарабкался на борт, масаи уже выбирал второй якорь.
Вблизи суденышко выглядело менее жалким, чем с берега. Веерховен натянул шорты, а остальное сунул в ящик под сиденьем. Знаками он показал Таррарафе, что готов помочь. Масаи помотал головой. Лицо африканца по‑прежнему сохраняло апатичное выражение, но двигался он очень проворно и со снастями управлялся как заправский моряк.
Минут через пятнадцать прямоугольный парус заполоскался на слабом ветру. Заходящее солнце с одной стороны окрасило парус в красный цвет. С другой парус оставался грязно‑желтым, с пятнами заплат и белесыми разводами соли.
Масаи довольно ловко провел лодку между мелями, ориентируясь по цвету воды.
Рихард смотрел на медленно отодвигающийся назад Козий Танец и думал о том, что творится под его зеленой кудрявой шапкой.
«Этот остров, – подумал он, – похож на своего хозяина…»

* * *

«Хочешь, чтобы я возненавидел их, как ты?»
«Хочу, чтобы ты понял: Земля должна быть чиста!»
«Понимаю твою ненависть!»
Даже та часть памяти, которой владел Анк, хранила достаточно, чтобы оправдать жажду Госпожи. Оправдать ее ненависть. Жалкие деяния, какие можно было бы истолковать в пользу человека, тонули в потоках зла. Опасность была в самом существовании Детей Дыма.
Она была права.
Но Тот‑Кто‑Пришел верил, что сумеет справиться. Он не мог ненавидеть Детей Дыма, поскольку много поколений людей продолжали жить в нем. А вот Маат ненавидела всех людей. Всех. Так было не всегда. Когда Маат была владычицей мира, она снисходительно позволяла Детям Дыма возносить ей хвалы. Даже прикасаться к Истинной Сути. Мир был гармоничен, сила Госпожи наполняла его.
Но после Разделения Имен гармония ушла. Мир изменился. И Госпоже потребовалась сила. А сила Госпожи – это жизнь. Данная – и отнятая. Отравленная близостью Ишфетту, Госпожа отнимала больше, чем дарила. За капли экстаза Дети Дыма убивали себе подобных с такой яростной жестокостью, какой никогда не знали Древние. Иногда даже сама Госпожа, породившая слепой разгул смерти, содрогалась от отвращения. Дарительнице Жизни подобная бессмысленная злоба казалась омерзительной. Наслаждение болью, смертью, бессмысленной болью и смертью тысяч и тысяч жизней. Семя разрушения вложил в Детей Дыма Ишфетту. Враг. Мог ли предположить Создатель этих ничтожных существ, что они предпочтут темный огонь смерти – сиянию Истины?
Госпожа отступала. И без нее кровавый смерч, порожденный в скопищах Детей Дыма, слабел и живучесть людей брала свое. Они вновь множились… И через некоторое время все повторялось с отвратительным сходством. Но каждый раз крови и боли было чуть больше, и каждый раз отступающая в недра Госпожа уносила с собой толику чужого мира.
Оба они – Анк и Маат – понимали: так Враг проникает внутрь. И он преуспел. Ненависть Маат была частью его успеха. И его гибелью.
«Позволь – мне! – попросил Тот‑Кто‑Пришел. – Ты же помнишь, как кровь Древних бесплодно уходила в землю!»
Госпожа противилась. Анк чувствовал: всё в ней сопротивляется его первенству. Так и должно быть. Но сейчас, когда он слаб, ее сила грозит им обоим. Анк был Порождающим Свет. Он был первым в Слиянии Имен, но сейчас главенствовал не он.

* * *

Таррарафе закрепил руль и вынул из водонепроницаемого мешка сухари и консервы. Подозвал Веерховена.
Поели молча. Когда закончили, масаи выбросил за борт пустые банки и спрятал мешок в ящик у правого борта. Веерховену представилась возможность заглянуть внутрь этого ящика, и он обнаружил там целый арсенал. Один автомат Калашникова, один «Ингрем» (Веерховен знал эту модель очень хорошо) и большой пистолет, который он толком не успел разглядеть. Там же Рихард увидел несколько ящиков с патронами. Возможно, внизу было еще что‑то, но Таррарафе уже захлопнул крышку. Впрочем, ящик на замок не запер. Масаи мог не опасаться своего спутника: без него Веерховен никогда не добрался бы до континента.
Итак, у них по два ствола на каждого, считая парабеллум Рихарда. Немало, если они решат ограбить банк. И ничто, если им понадобилось бы выжить на Козьем Танце. К счастью, дьявольский остров уже далеко за кормой, и можно надеяться, навсегда в прошлом.
Темнело.

Глава двадцатая
Люди в раю

День угасал. Еще один день, проведенный Тенгизом на Козьем Танце. Еще один день, прекрасный и спокойный, как шелковистая поверхность океана. В полусотне миль отсюда мог бушевать шторм, но здесь волны, накатывающиеся на белоснежный песок, никогда не поднимались выше лодыжки. И никогда не приносили банок из‑под пива или пластиковых ободранных кукол. И это было не менее удивительно, чем спокойствие океана.
День угасал. Он был длинным… И пролетел как одно мгновение. Он весь состоял из синей соленой воды, зелени листвы и теплой женской кожи, к которой прилипли крупинки кварца. Или сухие листья. День был заполнен ничем. И полон настолько, что пожелать большего просто невозможно. Если это мир Анка, то Тенгиз вложит свою лепту в то, чтобы вернуть его, этот мир. Он вложит себя, вложит деньги своего отца, если удастся. Деньги, пропитанные красной кровью людей и черной кровью земли. Тенгиз понимал их силу и понимал, как трудно заставить деньги работать ради людей, а не ради других денег. Но он рискнет. Сумеет убедить отца или… Когда‑нибудь его состояние так или иначе перейдет к единственному сыну, Тенгизу Саянову. Тенгиз подождет. Он научится ждать у своего брата. Если бы не Анк, Тенгиз никогда не узнал бы вкуса жизни. Он услаждал бы тело и интеллект тем, что полагал изысканным. Но истинный вкус жизни он узнал здесь, когда понял, что любит и любим.
Но самым важным было ощущение Близости. Ощущение присутствия чего‑то действительно вечного. Здесь был росток нового мира. Мира, который затронет каждого из миллиардов жителей земли. И он, Тенгиз Саянов, – один из первых!
Тенгизу было не так много лет, и от подобных мыслей голова его кружилась. Он чувствовал себя избранным, призванным. И то, что божественное существо, Пан, находит его таковым, было важнее той избранности, какую давали деньги или привилегированное воспитание. Это было признание свыше, признание того, что не из‑за положения в обществе или остроты ума, а сам Тенгиз, по сути своей, – избран. И останется избранным, что бы ни случилось.
У Тенгиза замирало сердце, когда он думал о будущем… И все‑таки в глубине души он готов был отдать это будущее ради настоящего. Любовь Лоры, дружба Данилы, благосклонность Анка… И райская природа вокруг. Разве мог он получить всё это не по избранности своей? Разве такое можно, например, заслужить?
– О чем ты думаешь? – спросила Лора.
Она училась жонглировать камешками. Подбрасывать пару голышей одной рукой у нее получалось неплохо, но с третьим – не ладилось.
– О многом, – рассеянно отозвался Тенгиз.
«Он что, подражает брату?» – подумала девушка.
Но если от медитирующего Анка исходило нечто холодное, тревожащее, то задумчивое лицо Тенгиза наводило на мысль о предвкушаемом удовольствии.
И здесь Лора была очень недалека от истины.
– Привет! – сказал Жилов, спрыгивая вниз. – Мы принесли фрукты!
Он высыпал на песок содержимое превращенной в мешок рубашки М'Танны. Бананы, манго, кокосовые орехи, финики.
Анк открыл глаза, улыбнулся по очереди Жилову и М'Танне. Африканец расплылся в счастливой улыбке.
– Угощайся! – предложил Жилов.
– Нет, – сын Древней покачал головой. – Благодарю!
– Aп! – воскликнул Данила, смахивая ножом макушку ореха. Тенгиз узнал это движение, вспомнил прошлую ночь…
«Господи, ведь и суток не прошло!» – изумился он.
Жилов бросил орех Лоре. Когда девушка поймала орех, немного молока выплеснулось ей на грудь. Кромка прибоя, поднятая приливом, плескалась у ее ног.

Я пишу его, на краешек присев.
Не гомеровский накатный перепев.
Не клешнинка и не раковинный шум.
Я пишу его, поскольку я пишу.

Я дышу его, пашу его и пью.
Я не меньше, чем тебя, его люблю.
И тоскую по нему, как по тебе.
Как по‑жадному, – так ждут – не по судьбе!

Утешай меня, утишь меня, укрой!
Вот лежит не предо мной моя любовь!

Лора стерла ладонью с груди сок и сполоснула руку в соленой воде.

Море плачет, море гладит берега.
Причитает, приметает волн стога.
Каждый камешек обласкан, обелен!
Обнимаю всех, кто был в него влюблён!

По шипению, по гальке, по камням
Бородатым, как по шахматным коням.
По уключинам, по солони во рту…
Вот быки его, как облаки в меду!

– Лора! Лора!
Тенгиз стоял рядом, протягивая ей очищенный желтоватый плод.
– А, спасибо! – рассеянно проговорила девушка.
Тенгиз опустился рядом, касаясь плечом согнутой в колене ноги Лоры.

Море дарит и хранит свою любовь.
Море больше и полней материков.
Море дышит облаками и горит.
Море – то, что пьет и бьет меня внутри.

Бархатистое, как ямки у ключиц.
Море любит нас не более, чем птиц.

– Все будет хорошо, – сказал Анк.
И Лора сообразила: вот уже несколько минут она не сводит с него глаз.
– Хорошо? Что? – спросила она неожиданно резким голосом.
– Не беспокойся. С вами все будет хорошо!
– Я и не беспокоюсь!
Данила Жилов, прислонясь спиной к теплой каменной глыбе, наполовину утонувшей в песке, ритмично сжимал и разжимал кулаки. Его мышцы постоянно требовали движения.
«Девочка что‑то чувствует», – подумал он.
Анк, сидящий с подогнутой под себя ногой, напоминал ему рисунки Будды‑Майтрейи, которые он видел когда‑то давно в монастырях Тибета.
– Данила, – попросила Лора, – дайте мне, пожалуйста, свой нож.
– Пожалуйста!
Жилов запрокинул голову и посмотрел вверх, на зеленые кроны, затем – на красный солнечный диск, наполовину утонувший в океане…
«Чудо…» – подумал он и закрыл глаза, чтобы увиденное отпечаталось в памяти.
Лора решила попробовать с помощью ножа Жилова привести в порядок ногти. И ей это удалось: лезвие ножа было острее бритвы.
Время от времени девушка поглядывала на сына Древней. Вскользь. Будто случайно.
Лора не доверяла этому юному божеству. Инстинктивно. Женское чутье. Она понимала, что с ее стороны недоверие к Анку – просто свинство. Он, как‑никак, спас ее от очень большой мерзости.
Мысленно Лора употребила более крепкое слово. В мыслях или когда была одна, Лора Кострова не стеснялась в выражениях. Этак лет с десяти, когда она тайком и с огромным удовольствием выговаривала все известные неприличные слова.
Друзья Лоры очень мало знали о том, что у нее внутри. Ее экстравагантность, злой язык, дурные привычки… Малютка Лора, которая цитирует классиков и ругается, как байкер. Лора, которая вечно ходит без трусиков, но при этом – совершеннейшая ледышка…
Тенгиз был первым, кому удалось заглянуть за занавес…
«Как они общаются, эти братья! – с возмущением подумала девушка. – Тенгиз глядит на него как на китайскую вазу девятого века, а этот божок вещает будто с хрустального постамента!»
Хотя, будь у Лоры такое божественное могущество, как бы она себя вела? Вон, кстати, сидит доказательство этого могущества, Данила Жилов. Помолодел на двадцать лет. «Но черт меня побери, – подумала Лора, – если этот помолодевший Данила доверяет своему благодетелю на йоту больше, чем прежде!»
А вот Тенгиз ничем не лучше сопливого М'Танны. Готов перед Анком на брюхе ползать.
Лора понимала, что может быть не права… Ну и наплевать!
– Тенгиз, – предложила она, коснувшись плеча друга, – пойдем искупаемся.
Тенгиз тут же посмотрел на Анка. Сын Древней молчал. Улыбался ласково‑отрешенно.
«Вот гад!» – подумала Лора.
Она встала, намереваясь вскарабкаться наверх и перебраться к защищенной скалами лагуне.
Тенгиз поднялся, собираясь последовать за девушкой.
– Купаться можно и здесь, – произнес Анк, глядя в пространство.
– Акулы, – возразила Лора. В голосе ее слышалась неприязнь. – Я не хочу, чтобы мне откусили ногу!
– Я тоже не хотел бы этого, – отозвался Анк. Его благожелательность контрастировала с раздраженным голосом девушки. – Здесь нет акул.
Тенгиз, уже начавший подниматься по каменной «лестнице», остановился.
– Ты заставляешь их держаться подальше? – спросил он почти с благоговением.
– Не я, а мои друзья, – рука, отливающая красным закатным пламенем, указала вдаль.
Тенгиз пригляделся – и увидел примерно в четверти мили играющие на поверхности черные быстрые тела. Дельфины. Они отчетливо выделялись на фоне огромного закатного солнца.
Жилов, который помнил того, первого дельфина, «встретившего» его прошлой ночью, задумчиво поглядел на Анка. Здешние воды славились обилием акул, а не дельфинов. Больше того, Данила знал: дельфины не любят места, где много акул. Но разве стая дельфинов в четверти мили от берега – гарантия безопасности? Хотя с чего он взял, что стая – одна? Жилов припомнил: он видел дельфинов и днем. Этих же или других?
– А я слыхал, дельфины не очень любят эту часть океана, – бросил он пробный камень.
– Они знают, что я здесь, – ответил Анк.
– А я все равно не хочу, чтобы мне откусили ногу! – повторила Лора. – Ты, Тенгиз…
– Вы можете купаться здесь.
Голос сына Древней накрыл и стер голос Лоры.
А ведь говорил Анк совсем тихо…
«Как это у него получается?» – подумал Тенгиз, снимая ногу с каменного уступа.
– Не нужно бояться, – продолжал Анк.
Казалось, он не обращает никакого внимания на эмоции Лоры. Не больше, чем на шипение прибоя. Так казалось, но на самом деле Лора его развлекала. Она была похожа на сердитую кошку.
Тенгиз и Анк обменялись взглядами. Братья поняли друг друга.
Тенгиз направился к воде. Зайдя по колено, он обернулся. Лора нехотя двинулась к нему. Она отлично знала, что Тенгиз будет купаться здесь.
Этому желтому фавну он верит, словно Богу! И черт с ним! В конце концов, Лора и сама не сомневалась в заверениях Анка.
Может, ей просто не нравятся его глаза? Анк смотрел на нее, как…
…Как самка гепарда смотрела на ту хромую антилопу в заповеднике Крюгера!
«Ну да! Конечно! Разве он позволит акулам сожрать свою любимую игрушку?» – подумала она сердито.
– Анк, – сказал Жилов, когда влюбленные уплыли, – ты что, никогда не купаешься?
– Я не люблю соленую воду, – ответил сын Древней. – Скажи мне, Данила‑мастер… Ты не хотел бы остаться здесь навсегда? Остаться со мной?
– Я? Может быть… Но Тенгиз – он вряд ли останется здесь навсегда!
– Данила, отчего ты так заботишься о моем брате? – спросил Анк. – Вы ведь встретились совсем недавно.
«Если он видит истинную суть, мне следует быть начеку!» – подумал сын Древней.
– Не думаю, что причины так уж важны. Просто я чувствую, что должен о нем позаботиться. Это мой долг.
– Так ты думаешь, брат захочет оставить меня? – небрежно уронил Анк.
Жилов насторожился. Он чуял опасность. Опасность вопроса. Нужно ответить правильно, иначе не миновать беды. Та же игра, что несколько часов назад, на базе. Что это ему напоминает?
И тут Жилов вспомнил одну женщину. У нее было ранчо в Кении. Женщину, выкормившую львенка.
«Вы думаете, мистер Жилов, он захочет уйти от меня?»
«Возможно», – сказал мистер Жилов.
И львенка посадили на цепь.
– Я думаю, – тем же небрежным тоном ответил Данила, – что и ты здесь не навсегда. Здесь, на острове.
Говорят, стрела, пущенная настоящим мастером, разбивает скалу.
Впервые Жилов увидел, как добродушно‑внимательное выражение слетело с прекрасного лица.
– Ты далеко видишь, Данила‑мастер!
Что это? Предупреждение? Черт возьми! Это – угроза!
Учитывая, от кого она исходила, следовало быть очень и очень внимательным.
– Боюсь, – осторожно выбирая слова, проговорил Жилов, – мы не очень понимаем друг друга.
– Я ищу, – чуть потеплевшим голосом произнес Анк. – Я ищу внешнее – внутри.
– Что же ты ищешь?
Это смахивало на коан.
– Я ищу, – сказал Тот‑Кто‑Пришел, – ищу себя.
Некоторое время они молчали.
– Темнеет, – наконец произнес Жилов. – Пожалуй, я пойду искать место для ночлега.
Анк не ответил.
– Ты? – спросил Жилов М'Танну.
– Иди, – уронил Анк.
Молодой африканец с обидой посмотрел на своего кумира. И молча поднялся.
Жилов взглянул в сторону океана. Далеко от берега, еле заметные в сгущающихся сумерках, виднелись две круглые головы.
– Я позабочусь, – эхом его мысли отозвался Анк. – Приятных снов!
– Тебе – тоже, – отозвался Жилов. И полез наверх.
Анк проводил людей холодным взглядом.
«Прикосновение Луны! Стерегущая Воды! – мысленно позвал он. И чуть позднее: – Маленькая Прыгунья!»
Услышав, как отозвались Древние, Анк убедился: его приказы поняты всеми – и поняты правильно.
Только после этого он встал и отправился на противоположную сторону острова.
То, что сейчас случится, Детям Дыма видеть не следует.

* * *

…Дракон медленно поднимался над поверхностью воды. Анк видел, как вслед за огромной плоской головой из пенящихся волн поднялось первое полукольцо в три метра высотой. Затем второе, третье… Дракон был непомерно велик. Сто метров. Или двести. Серая изнутри, широченная пасть с обвисшими канатами усов распахнулась. Из нее хлынула вода. Конические зубы разбивали мутный поток на множество полос.
– Найди ее! – потребовал Анк. – Найди и принеси мне!
Дракон, невероятная змея из невероятной древности, с шумом захлопнул пасть. Плоская, с треугольным подбородочным выступом, восьмиметровая голова с пушечным грохотом рухнула в воду. Море забурлило и закипело, свиваясь в одну огромную воронку.
Дракон нырнул.
«Найдет», – подумал Анк, прыгая к берегу по неровным скользким камням.
Он знал: так будет. Дракон найдет. И будет убит. И та, которая могла бы дать ему силу, достанется Врагу.
Но Анк ничего не может изменить. Он раз за разом посылает его, глупого и преданного, на смерть. И – ничего. Даже путь капли, стекающей по щеке Анка, нерушим, как путь звезды. Ничего нельзя изменить.
В Прошлом.
Серовато‑зеленая масса темнела под пленкой воды. Этот «зверь» был намного умнее канувшего в веках дракона. Умнее и опаснее.
«Найди их, – беззвучно произнес Тот‑Кто‑Пришел. – Найди и останови, если они захотят вернуться».
Легкая рябь – и залив опустел.
«Ничего нельзя изменить, – подумал Анк. – Ни в Прошлом, ни в Будущем».
Но то, что нельзя изменить, можно уничтожить. И освободиться.

Глава двадцать первая
Прекрасный мир древних

Когда Тенгиз и Лора вышли из воды, уже стемнело.
– Устал, – Тенгиз запрокинул голову, замер, глядя в небо.
– Они меня зовут, – сказал он.
– Кто? – спросила Лора, обнимая его.
– Звезды. Они засасывают мою душу. Посмотри!
– Да ну тебя, – сказала Лора, потершись о его мокрую спину. – Я есть хочу!
Тенгиз с трудом оторвал взгляд от бриллиантовой бездны.
– Дать тебе фруктов? – спросил он.
– Сейчас вам принесут еду, брат, – раздался из темноты голос Анка.
Лора вздрогнула от неожиданности.
Лунный луч выскользнул из‑за пальмовой кроны, и поверхность океана у самого берега вспыхнула серебряной пылью.
Тенгиз услышал цокот копыт по камням: кто‑то спускался вниз. Он встал, стряхнул с себя песок. Легкая тонкая фигурка порхала с уступа на уступ. Несколько секунд – и эльфоподобное существо соскочило на песок в нескольких шагах от людей.
– Ее зовут Маленькая Прыгунья, – раздался из темноты голос сына Древней.
Ростом Маленькая Прыгунья была – с десятилетнего ребенка. Она быстро‑быстро вертела головкой. При этом ее длинные, цвета платины волосы взлетали и опадали, будто раздуваемые ветром.
В руках у Древней был пищевой ком размером с голову ребенка.
«Отдай ему!» – мысленно приказал Тот‑Кто‑Пришел.
Маленькая Прыгунья, оттолкнувшись двумя ногами, взлетела‑вспорхнула вверх и упруго опустилась рядом с Тенгизом. Хрупкое тельце ее, чем‑то похожее на тельце насекомого, казалось, непрестанно вибрировало.
Тенгиз взял ком пищи. Прикинул вес… Килограмма два, не меньше.
– Спасибо, – поблагодарил он девочку.
– Ты хотела есть? – повернулся он к Лоре. – Вот, возьми!
И, оторвав кусок, протянул девушке.
Древняя рванулась, чтобы помешать, но мысленный окрик Того‑Кто‑Пришел, пресек ее движение.
«Иди! – приказал он возмущенной Маленькой Прыгунье. – Иди и поймай птицу. У тебя хорошо получается!»
Маленькая Древняя фыркнула, раздувая ноздри, затрясла красивой головкой. Точь‑в‑точь шотландский пони.
– Уймись! – произнес Анк на языке Древних. – Это можно есть не только Дающим Семя.
Лора, услышав его голос, застыла, так и не донеся до рта свой кусок. Голос сына Древней больше не был пустым!
– Ты велишь кормить его, а он не соединялся ни с одной из нас! – запальчиво выкрикнула Маленькая Прыгунья.
От возбуждения она так и приплясывала на месте. У нее было лицо пятилетнего ребенка. Маленького белокурого ангела. На самом же деле ей исполнилось три года две луны назад. Девочка росла быстро даже для Древней.
– Может быть, я берегу его для тебя, Звонкий Голосок? – насмешливо произнес Тот‑Кто‑Пришел.
– Я тебе не верю! – заявила Маленькая Прыгунья и застучала копытцем, взметывая песок.
– Не верь, – согласился Анк. – А сейчас пойди и принеси мне три яйца серебристой чайки. Только не бери все из одного гнезда. И поторопись, а то я рассержусь.
Древняя тотчас сорвалась с места и запрыгала вверх по береговому откосу. Невесомая бледная фигурка, перепархивающая с уступа на уступ. Но щелкающие звуки, с которыми крохотные копытца ударяли в выступы скалы, были – как пистолетные выстрелы. Маленькая Прыгунья спешила. Гнев Господина был тем, чего каждая Древняя боялась больше всего. Кроме гнева Госпожи.
Наблюдая за взлетающей по почти отвесному склону Древней, Тенгиз думал, что никогда не видел более совершенных существ.
В Древних соединилась красота скачущей лошади, очарование женщины и зыбкая нежность орхидеи.
– В них нет любви, – по‑русски, угадав мысли Тенгиза, произнес Анк.
И Лора ощутила, что голос сына Древней опять подобен муляжу.
На каком языке он говорил с малышкой?
– Любви? Возможно, – согласился Тенгиз.
– А у тебя она есть? – с оттенком вызова спросила Лора.
– Да. Да! – сказано было с жаром, как будто Анк с кем‑то спорил.
И Лора почему‑то испугалась.
– Довольно вкусно, – сказала она после короткого молчания. – Неужели здесь все – сырое?
– Древние не любят огня, – ответил Анк.
– Но я чувствую привкус жареной курицы! – заспорила девушка. – И оно просто тает во рту! Ни одной жилки! Не может быть, чтобы это было сырое мясо!
– Естественно, ни одной жилки, – согласился Анк. – Древние очень тщательно разжевывают то, что предназначено другим.
Лора поперхнулась.
– Они это жуют?
– Естественно. Их слюна, а особенно желудочный сок, делают пищу очень полезной для тех, кому она предназначена.
– Желудочный сок?
Собственный желудок девушки судорожно сжался.
– Они что, всё это глотали?
– Не всё, но многое, – подтвердил Анк.
Тенгиз мог бы поклясться, что брат искренне веселится. Хотя сын Древней не выдавал своего веселья ни единым знаком.
– К сожалению, некоторые компоненты, например мясо попугая, невозможно приготовить во рту, – с сочувствием проговорил сын Древней.
Лора с отвращением выплюнула на песок то, что только что жевала с большим удовольствием.
Только прополоскав рот океанской водой, она почувствовала себя лучше.
А Тенгиз тем временем уже умял большую часть своей порции.
– Как ты можешь?.. – ужаснулась девушка.
– Малышка, – сказал ее друг. – Я ел гусениц и червей. Я ел запеченный в сухом навозе желудок зебры. И жареных насекомых. Я уж не говорю о китайской кухне. Так вот: эта еда намного вкуснее всего, что я перечислил.
– Тебе настолько всё равно, что есть? – сердито спросила Лора.
– Ну почему же? – Тенгиз ухмыльнулся. – Например, твоя подруга Маша, насколько я помню, пьет мочу. Уверяю тебя, мочу я никогда не стал бы пить.
Анк слушал с удовольствием. Ум брата был медлителен и ограничен. Но почти безошибочен.
«Не отдам его! – в очередной раз сказал себе сын Древней. – Он будет только моим!»
– Анк! – перевела разговор Лора, – а где тот молоденький африканец, что смотрел тебе в рот? Куда он делся?
На самом деле девушка хотела спросить о Жилове (в его присутствии Лора чувствовала себя уверенней), но не рискнула.
– Должно быть, кто‑то из Древних взял его… – Тот‑Кто‑Пришел сосредоточился… – Да, Прикосновение Луны! – сообщил Анк совершенно равнодушно.
– Ты хочешь сказать: она его сейчас трахает? – возмущенно воскликнула Лора.
– Она соединяется с ним, – поправил Анк.
– Он тебе доверился! – обвиняющим тоном заявила Лора.
– Ну и что? – Анк зачерпнул горсть песка, пропустил ее между пальцами.
– Она убьет его!
– Прикосновение Луны? Вряд ли. Она опытна и не даст Дающему Семя погубить себя в первую же ночь.
– То есть как – не даст?
Анк с огромным удовольствием наблюдал за лицом девушки. Вид у нее сейчас был глуповатый, но забавный. Анк видел: Тенгиз тоже следит за игрой и наслаждается вместе с ним. От этого развлечение становилось еще более приятным.
Догадайся Лора о том, что ее друг сейчас заодно с сыном Древней, – она сочла бы это предательством. Но ей было не до наблюдений за Тенгизом. И она была ошарашена. Стоит ли верить Анку? Хотя – какой смысл ему врать?
– Древние, – назидательно произнес Тот‑Кто‑Пришел, – умеют разжечь пламя. Но не это главное. Они умеют поддерживать огонь, не дать ему сжечь все топливо разом.
– Но Олег Саянов был убит! – воскликнула девушка. – И многие были убиты! Убиты Древними! И я знаю, как их убили! – Она ткнула пальцем в темноту, туда, откуда слышался голос Анка. – Ты лжешь!
– Лора! – предостерегающе произнес Тенгиз.
– Их убили не Древние, – спокойно ответил Анк.
– А кто же, интересно?
– Их жизни взяла Госпожа.
Лора презрительно фыркнула. Но что она могла сказать? Еще раз обвинить его во лжи? Попытаться как‑то оскорбить? Нет, она не рискнет.
Лора боялась сына Древней. Хотя и чувствовала: он не станет делать того, что может огорчить Тенгиза. А Тенгиза огорчит любое насилие над ней.
С другой стороны, сталкиваясь с проявлениями могущества Того‑Кто‑Пришел, девушка была уверена, что в один прекрасный момент Анку надоест терпеть ее дерзость. И что тогда? Вдруг он просто прикажет Тенгизу забыть о ее существовании.
И все‑таки вести себя иначе Лора не могла. Характер не тот.
– Ты обещал рассказать мне о Госпоже! – напомнил Тенгиз. – О том, как вы связаны…
– Что ты хочешь знать о ней? – спросил Анк. – Спрашивай.
– Это божество?
– В некотором смысле.
– То есть?
– А что ты понимаешь под словом «божество»? – в свою очередь поинтересовался сын Древней.
– Бессмертное существо. Обладающее сверхъестественными возможностями. Силой, волшебной властью, предвидением… Высший разум, которому небезразлична судьба тех, кто ему поклоняется. Нечто совершенное.
– Расплывчато и противоречиво, – Анк рассмеялся. – И тем не менее у Госпожи есть всё, что ты перечислил. Кроме совершенства.
– Как она выглядит? – вмешалась Лора. – Это женщина? Какой у нее голос?
– У нее нет голоса. Да ей и не нужен голос. И женщиной я бы ее не назвал. Это не совсем верно. А внешность… Внешности у нее нет. Хотя можно сказать, что любая Древняя – это ее воплощение. Ее аватара.
– Так что же, увидеть ее невозможно? – спросил Тенгиз.
– Почему же, можно. Только это будет не совсем то, что вы понимаете под словом «видеть». Дело в том, что всякий, кто «видит» Госпожу, оказывается у нее внутри.
– Она что же, съедает всех, кто с ней сталкивается? – язвительно спросила Лора.
– Съедает… сталкивается… Это не те слова. Госпожа возьмет твою жизнь, если пожелает. Потому что сама дала ее тебе.
– Мою жизнь дали мне родители! – заявила Лора. – А душу – Господь Бог!
– О душе я ничего не говорил, – заметил Анк. – Но жизнь дала тебе Маат. Так же, как и мне. Или Тенгизу. Жизнь – это больше, чем тело. И дает ее только Госпожа. Иногда – не по своей воле. Это – ее функция. Есть законы, которым подчиняются даже божества. Даже если эти законы создали они сами.
– Госпожа здесь, на острове? – спросил молодой человек.
– Да. Здесь. Но не только здесь. Она – везде. Но на Козьем Танце Госпожа не только существует, но и правит. Потому что здесь живут Древние. Здесь она определяет истечение своей силы. Там же, где родился ты или твоя девушка, Госпожа не имеет воли.
– Имеет силу, но не имеет воли? – удивился Тенгиз. – Поясни, пожалуйста!
– Священная корова в Индии тоже дает молоко, – сказал Анк. – Дает не потому, что хочет этого, а потому, что не может иначе.
– А в чем тогда роль Древних?
– Они – как часть Госпожи в этом мире. Они принадлежат только ей. Принадлежали, – поправился он. – Пока не было меня.
– Госпожа – из другого мира? – спросил Тенгиз.
Анк расхохотался.
– Ну ты и сказал! Будь она из другого мира, как могла бы она давать жизнь этому?
– Но она – другая. Не такая, как…
– Как ты? Это верно.
– Но я хочу знать, что она из себя представляет! Ты можешь рассказать мне, кто она такая?
– Могу. Но ты не поймешь. Слова – только слова.
– А ты все‑таки попробуй, – улыбнулся Тенгиз.
– Разве что притчами, – Анк тоже улыбнулся. – Или мифами. Помнишь миф о Змие и Еве? О рае, в котором люди были счастливы, пока некто нехороший не подсунул им запретный плод? В раю, как ты помнишь, было очень хорошо. Однако, в отличие от животных, разумные существа не могут удовольствоваться тем, что есть. Когда счастье становится нормой, им хочется большего. В этом Древние мало отличаются от Детей Дыма. Им предложили запретный плод – и они с готовностью его слопали. Райский источник высох. И началась борьба за выживание. И Древние ее проиграли. Может быть здесь, на острове, живут последние…
– Может быть? Значит, где‑то еще могут жить и другие такие же? – спросила Лора.
– Не обязательно – такие же. Древние – это ведь воплощение Госпожи. А Госпожа – это основа жизни. А жизнь в разных местах этой порядком загаженной планеты – тоже разная. Так что где‑нибудь на Южном полюсе Древние могут быть чем‑то вроде пингвинов.
– Ты шутишь? – уточнил Тенгиз.
– Только отчасти. Но одно я могу сказать точно. Здесь – особое место.
– Потому что здесь Госпожа обладает Властью?
– Здесь есть я!
– И что дальше? – осторожно поинтересовалась Лора.
– Я верну миру его Сад! – твердо сказал Анк. – Скоро я стану достаточно силен для того, чтобы Соединить Имена. И всё изменится. Уже изменилось.
– Что изменилось? – спросил Тенгиз.
– Многое. Ишфетту больше нет. То, что было Хаосом, стало Законом. Иллюзия стала реальностью, придуманный мир – миром настоящим. Дети Дыма утратили Истину. Они служат мертвому, и мертвое дает им все необходимое. Отныне они творят не мифы, а высокие технологии. Мертвое. А власть над мертвым принадлежит мне. Ничто в этом мире не может противостоять нам, брат!
– Нам? – удивился Тенгиз.
– В тебе ведь тоже кровь Древних, брат. Наша кровь.
Тенгиз покосился на Лору. Девушка слушала очень‑очень внимательно.
– Но я – человек, – возразил молодой человек не слишком уверенно.
– Да, – согласился Анк. – Пока.
– И что же ждет нас, Детей Дыма, когда ты станешь править? – перебила Лора. – Если тебе удастся всё… провернуть?
– Я еще не решил, – сказал Анк. – Но если ты будешь хорошо себя вести, то мы с братом подыщем тебе какое‑нибудь славное местечко.
«Он меня дразнит!» – подумала девушка.
«Ее ждут неприятности!» – забеспокоился Тенгиз.
Тот‑Кто‑Пришел пристально смотрел на Лору… И не понимал, что видит.
Она была всего лишь самочкой. Примитивной самочкой из Детей Дыма. Но Анк не мог проникнуть в нее. Она была вне его власти. Анк не понимал, что за сила противостоит ему. Эта сила была вне девушки. И она была сродни той силе, что мешала его брату соединиться с Древними. С этим надо разобраться. Лора могла бы ему помочь… Но не станет.
«Что ж, – подумал Тот‑Кто‑Пришел. – Что ж, тем хуже для нее».
– Маленькая Прыгунья возвращается, – сказал Анк.
Девочка‑Древняя возникла над краем обрыва, оттолкнулась и, пролетев почти двадцать метров, упала на спружинившие ноги.
– Вот, – сказала она, протягивая Анку сомкнутые ладони. – Ты просил.
Сын Древней поднялся и вышел из тени на лунный свет.
Взяв то, что принесла Маленькая Прыгунья, он что‑то прошептал, а потом протянул Тенгизу и Лоре по одному довольно крупному яйцу, темному, с черными пестринами и пятнами, сгущавшимися к тупому концу.
– Выпейте их, – сказал он.
– И что будет? – поинтересовалась Лора.
– Мне будет приятно, – ответил Анк.
И, надкусив, быстро высосал содержимое своего яйца.
Первый раз Тенгиз увидел, как Анк что‑то ест.
Тенгиз нащупал острый камешек и пробил отверстие в толстой скорлупе.
Лора пожала плечами.
– По крайней мере, до меня его никто не ел! – заявила она и проглотила содержимое скорлупы. Яйцо на вкус оказалось так себе. И вдобавок пахло рыбой.
Девушка подошла к месту, куда Жилов высыпал фрукты, нащупала банан.
– Тенгиз, – сказала она, зевнув. – Может, пойдем спать?
– Спите здесь, – предложил Анк. – Песок теплый и мягкий. И я не стану вам… мешать. Здесь вас никто не потревожит, – добавил он со значением. – Потому что здесь буду я.

Глава двадцать вторая
Последний бой лейтенанта Веерховена

Веерховен глядел на черный силуэт Таррарафе. И на желтый шар луны, висящий, казалось, прямо над головой масаи, сжимавшего румпель. Таррарафе уверенно направлял их суденышко, ориентируясь по ослепительной звездной сыпи. Вот только вряд ли они делали больше двух узлов. Ветер совсем ослабел и грозил перейти в полный штиль…
Глаза Веерховена слипались.
Масаи закрепил румпель и поднялся. Он казался очень высоким, почти великаном. Ни слова не говоря, африканец бросил к ногам Рихарда спальный мешок и одеяло из верблюжьей шерсти.
И снова вернулся на корму, к румпелю.
Рихард сложил мешок вдвое и расстелил на деревянном настиле между скамьями. Тень паруса заслонила луну и большую часть звездного неба. Рихард завернулся в одеяло и мгновенно уснул.
Когда он проснулся, вокруг было совершенно темно. Луна ушла. Остались только белые звезды, вышитые на черной парче неба.
Проснулся Веерховен оттого, что прекратился постоянный шорох воды под днищем. Парусник остановился. Штиль.
Веерховен откинул одеяло и сел.
Воздух был прохладен, влажен и остро пах морем и сырой рыбой.
Таррарафе дремал, прислонившись спиной к носовой банке. Когда Веерховен зашевелился, африканец открыл глаза…
Масаи проснулся… И обнаружил, что пелена, сеть, опутавшая его сознание в тот миг, когда Таррарафе коснулась воля Того‑Кто‑Пришел, – разорвалась.
Масаи заскрипел зубами. Он вспомнил, что бросил друга одного, там, на проклятом острове!
Таррарафе сжал руками голову. Друг! Надежный и никогда не ошибающийся, – но сущий ребенок, когда дело касалось колдовства. У сильного много врагов. И у Носорога много врагов среди черных. Не меньше, чем друзей. А черные всегда прибегают к колдовству там, где им не хватает силы. Это правильно. Таррарафе тоже делает так. Друг не понимает. Потому масаи всегда оберегал его от чар. Таррарафе неплохо разбирался в чарах. Для охотника. Пока все обходилось. Должно быть, собственные духи‑хранители русского были достаточно сильны. Но на этом острове он – как слепой в лесу. В чужом лесу.
Таррарафе отнял руки от висков и посмотрел на небо. Хорошо, что ветер был слаб. Хорошо, что Таррарафе чутьем находит обратную дорогу. На суше и в океане. Масаи переложил руль. Ветер был совсем слаб, но его силы хватило, чтобы лодка взяла обратный курс.
Белый, который увязался за Таррарафе, будто почувствовал, что масаи повернул лодку. Он заворочался, застонал.
«Сейчас проснется», – подумал масаи.
Это ничего. Белый ничего не смыслит в звездах. Не понимает языка черных. Белый презирает Таррарафе. Он вообще не любит черных. Он из тех, что никогда не выходит против врага лицом к лицу. Такие, как он, убивают предательски, из безопасного места. Ракетами, бомбами, напалмом. Когда Таррарафе вернется на остров, белый может сойти на берег. Если духи Зла возьмут белого, Таррарафе не станет за него сражаться. Белый был врагом. И не стал другом. Он поплыл с масаи потому, что решил использовать Таррарафе. Белые любят использовать черных. Таррарафе видел, как белый обращался с черным мальчишкой там, в бункере. Глупый мальчишка! Смерть оставила метку у него на лбу. Глупый белый: решил использовать Таррарафе. Глупый Таррарафе… Но он поумнел!
Белый сел на палубе. Уставился на него. Таррарафе закрыл глаза: ему нечего дать белому.
Прошло около часа. Таррарафе сидел с закрытыми глазами, расслабившись, без мыслей. Он отдыхал – но был начеку. Белый снова улегся, ворочался, сопел. Ему не спалось.
Страх пришел внезапно.
Палуба парусника слегка вздрогнула.
Масаи мгновенно открыл глаза: что это?
Парусник закачался на мелкой волне.
Но воздух вокруг был неподвижен и вязок, как мед в сотах.
Таррарафе очень медленно поднялся, огляделся, подошел к борту, посмотрел вниз, взявшись рукой за натянутый шкот.
Поверхность воды у левого борта волновалась. Будто кто‑то помешивал там, в глубине, огромной ложкой.
И еще – свечение.
Тусклое, трудно различимое свечение, непохожее на то, что видел когда‑либо Таррарафе. Хотя мало ли что или кто может светиться в теплых тропических водах?
Страх, который подступил к Таррарафе, говорил о близкой опасности, смертельной опасности. Но не указывал, откуда она придет.
Тусклое свечение внизу между тем становилось ярче. Из серого оно стало зеленоватым. Нечто поднималось вверх, нечто огромное…
Масаи ждал. Единственное, что он мог.
Внезапно море вздулось огромным водяным пузырем.
Парусник отшвырнуло в сторону, едва не положив набок.
Таррарафе повис, вцепившись в шкот, – брызги хлестнули по его спине.
Кораблик на секунду застыл в шатком равновесии, почти касаясь парусом взбурлившей воды, а потом очень медленно, с протяжным скрипом выпрямился, качнулся в обратную сторону, подпрыгнул, но уже не так резво, и выровнялся, продолжая приплясывать на короткой волне.
Там, где прежде под водой масаи видел свечение, теперь над черной поверхностью моря встал флюоресцирующий холм. Зеленая желеобразная масса, похожая на гигантское скопление гниющих водорослей. И пахла масса так же, как пахнет куча водорослей, выброшенная штормом и еще не успевшая превратиться в сухую труху под лучами солнца.
Да, масаи никогда не видел ничего подобного.
Страх его утроился и, как бывало всегда, обострил чувства и удвоил силы. Но Таррарафе по‑прежнему не мог сражаться. Он мог только смотреть.
Зеленая масса была никак не меньше двадцати метров в поперечнике. От центра ее расходились в стороны толстые «жгуты». Расходились и исчезали в глубине, причем свечение их под водой странным образом становилось ярче, чем на воздухе. Посередине же, примерно футах в тридцати от деревянного борта парусника, флюоресцирующая масса вспучивалась бугром высотой в половину мачты.
Внезапная догадка заставила внутренности Таррарафе сжаться. Это было не скопление водорослей или что‑то подобное. Это – живое существо, животное…
За спиной масаи кто‑то засопел. Белый. Значит, он не вывалился за борт, когда лодку едва не опрокинуло. Таррарафе не испытал того облегчения, какое почувствовал Веерховен, обнаружив, что масаи – здесь. Таррарафе не привык радоваться человеку, если человек не был его другом.
Что же перед ним? Гигантская медуза?
Таррарафе мысленно обратился к духам‑покровителям…
Но духи молчали.
Масаи и не надеялся на ответ здесь, посреди океана.
Странная масса пришла в движение. Она поворачивалась.
Расходящаяся волна встряхнула парусник и поставила его кормой к непонятному существу. Край паруса закрыл масаи обзор. Он выпустил шкот и быстро пробежал несколько шагов к корме. Запах гнили бил в ноздри.
Белый опять оказался позади, дышал в затылок. Это отвлекало. Масаи хотел жестом приказать белому отойти, но тут произошло то, что заставило Таррарафе напрочь забыть о белом. Он увидел глаз.
Существо поворачивалось, поворачивался огромный бугор в центре. И на бугре этом вдруг появился глаз.
Огромный, багровый, несомненно видящий Таррарафе.
Страх заставил масаи оскалить зубы: сейчас произойдет!
– Кракен! – прошептал белый за спиной.
Белый узнал чудовище. И знал слово, которым белые называют этот Ужас. Белые знают много слов. Слов бесполезных, когда дело идет о жизни. И смерти. Таррарафе не знал имени чудовища. Но чудовище знало имя масаи. Оно явилось, чтобы забрать его с собой!
Второй глаз вспыхнул во тьме. Такой же багровый. Теперь оба глаза смотрели на Таррарафе. Так смотрит обезьяна. И человек.
Позади раздался щелчок. Потом еще один. Боковым зрением масаи увидел руку белого, держащую пистолет с длинным стволом. Белый пытался стрелять в Ужас.
Глупый белый!
– Ты пришел! – крикнул существу Таррарафе. – Возьми же меня!
Страх пропал. Масаи больше не боялся. Огромные, как луны, глаза уже овладели им. Они проникли внутрь, взяли мысли. Таррарафе понял: гигант следит за ним.
Масаи должен стать пищей чудовища. Таррарафе знал, кто отдал его морскому чудовищу. Но он не жалел о том, что развернул лодку. Лучше быть мертвым воином, чем живым трусом.
– Бери меня! – приказал он чудовищу.
Огромное, толщиной со ствол столетнего дерева щупальце поднялось из воды, потянулось к Таррарафе, шагнувшему навстречу. Масаи встал на краю палубного настила, слева от надстройки. Он смотрел на красные глаза и не видел, как щупальце поднялось над ним – выше верхушки мачты – и упало сверху.
Раздался треск дерева – рухнула кормовая надстройка. Лодка прыгнула, как испуганная зебра, но Таррарафе стоял, а щупальце застыло, повисло прямо перед ним. Масаи видел круглые темные присоски и что‑то вроде когтя на конце щупальца. Мгновение – и конец этот толщиной с хобот слона обвился вокруг масаи.
Таррарафе не почувствовал боли. Ни в тот момент, когда чудовище схватило его, ни когда, взметнувшись вверх, щупальце перевернуло масаи головой вниз и раздробило затылок Таррарафе, ударив о корму парусника…
…Когда щупальце кракена с шумом вырвалось из воды и потянулось к ним, Веерховен успел отскочить назад.
Но этот болван‑негр остался на месте. Тварь схватила его и грохнула головой о борт так, что мозги брызнули наружу. Чудовище еще раз ударило мертвым телом – на сей раз по обломкам кормового навеса.
«Взбесившаяся тварь утопит лодку!» – пришла паническая мысль.
Сначала Веерховен решил затаиться: может, кракен сожрет негра и успокоится? Да и что такое человек для такой громадины!
«Ну, ладно, дрянь, – прошептал Рихард, – сейчас ты схлопочешь…»
Он швырнул на палубу бесполезный (как он мог забыть о фокусе желтокожего?) парабеллум. И бросился к противоположному борту. Трясущимися руками Веерховен откинул крышку ящика. Он дрожал. Но не от страха – от ярости.
Тварь снова грохнула по корме, палуба дернулась под ногами, и Веерховен упал, ударившись коленом.
– Ну, падаль, сейчас! – пообещал он, присоединяя магазины к обоим автоматам. – Ну, ладно, срань!
Уперев в правое плечо приклад «Калашникова», Веерховен прижался спиной к мачте, передвинул рычажок на непрерывный огонь, поймал прицелом багровый глаз кракена и нажал на спуск. Рихард трясся и орал, ствол прыгал из стороны в сторону, но он не отпускал крючка, пока все тридцать пуль не вошли в проклятую башку.
Он продолжал нажимать и после этого, не сразу сообразив, почему смолк грохот и автомат больше не дергается в руках.
С проклятьем Рихард отшвырнул автомат и поднял «Ингрем»…
Когда первые пули попали в голову кракена, чудовище содрогнулось. Щупальца его ударили по поверхности моря с такой силой, что поднявшаяся волна отнесла парусник на десяток метров. Как раз тогда, когда Веерховен поднял «Ингрем». С обезьяньей ловкостью Рихард уцепился за какую‑то снасть левой рукой, правой направляя автомат на чудовищного врага.
Но не выстрелил. Потому что кракен поднялся над водой!
Это было умопомрачительное зрелище! Громадная светящаяся масса, в полной темноте встающая из воды и нависающая над крохотной лодчонкой, как живая гора.
Веерховен не стал стрелять. Нелепо стрелять по горе. «Ингрем» болтался у него на локте, а сам Рихард двумя руками обхватил основание мачты, пригнул голову… Если он умрет, то по крайней мере умрет как солдат.
Взрыв бомбы, удар грома – кракен обрушился вниз. Взметнувшаяся волна ударила в корпус парусника и швырнула его вверх. Пролетев не меньше двадцати метров, суденышко рухнуло в кипящую воду под жалобный треск шпангоутов.
Рихард изо всех сил цеплялся за мачту. Потоки воды накатывались со всех сторон сразу. Они захлестывали его целиком, выворачивали суставы. В какой‑то момент он думал, что сейчас захлебнется. Что сцепленные пальцы порвутся, не выдержав напряжения. Рихард ослеп от боли, от соленой воды, от бешеной центрифуги, в которую угодил…
Но он удержался. И рыбачья лодка – тоже выстояла. Когда кипящие воды успокоились, Веерховен обнаружил, что стоит по колено в воде, вцепившись зубами в обрывок снасти. Ему понадобилось немалое усилие, чтобы расцепить руки. Глаза жгло, уши были полны воды, а слизистая носа и рта пропиталась горькой солью. Рихард попытался вдохнуть, но в бронхах тоже была вода, и он зашелся в приступе кашля. В довершение всего желудок Веерховена вывернулся наизнанку. Немного полегчало.
Рихард огляделся. Море успокоилось. Во всяком случае так казалось. Вокруг было темно. Лодка по самые борта была залита водой. Чудо, что она еще держалась на плаву. Рядом с головой болталась какая‑то тряпка.
«Кусок паруса», – сообразил Веерховен.
А на сгибе его руки все еще висел «Ингрем». Рихард разогнул руку, и автомат, соскользнув, погрузился в воду.
«Кажется, я жив», – подумал Рихард.
Надо что‑то делать… Вычерпать воду… где‑то был черпак. Но его, наверное, смыло. Еще ведро. Ведро не должно смыть, оно привязано, насколько помнил Рихард… Загребая ногами, Веерховен побрел по палубе к корме…
Страшный удар обрушился на лодку снизу. Днище ее треснуло от носа до кормы, а единственного оставшегося в ней человека швырнуло за борт, в теплую соленую воду, которая так ласкова, когда погружаешься в нее в жаркий день неподалеку от берега.
Веерховена ударило о поверхность воды, и этот удар его доконал: Рихард потерял сознание и потому даже не почувствовал, как щупальце кракена раздавило его грудную клетку.
Привлеченные борьбой и запахом крови акулы кружили поблизости от кракена, бесновавшегося среди обломков.
Но им не досталось ничего.

Глава двадцать третья
Разные варианты райской жизни

Данила Жилов проснулся в полной темноте.
Он чувствовал себя одновременно опустошенным и полным сил. Опустошенность относилась к его душе, а ощущение здоровья и силы – ко всему остальному.
Рядом раздавалось чье‑то негромкое дыхание. Данила протянул руку и ощутил под пальцами нежную гладкую кожу, сухую и горячую, как у тяжелобольного. Жилов подвинулся ближе, и взбудораживающий мускусный запах ударил в ноздри. Рука его коснулась подбородка лежащей, и ее зубы ласково сомкнулись на пальцах Данилы. Тут он вспомнил, где он и кто с ним. Отняв руку, Данила отодвинулся и оказался на каменном полу рядом с подстилкой.
Сильные пальцы сомкнулись вокруг запястья Жилова. Рефлекторно он сделал движение, чтобы освободиться от захвата… но пальцы Древней разжались на миг раньше.
– Пить хочешь? – раздался певучий волнующий голос.
Жилов хотел пить, очень хотел. Но вместо этого спросил:
– Где мои шорты?
Древняя засмеялась и вложила ему в руку то, что он просил.
Жилов натянул шорты и проверил содержимое карманов. Таблетки, которые дал ему офицер, были на месте. Ремень со штыком исчез, но это было поправимо. Как только он выберется наверх, сходит на базу и возьмет новый. Свой собственный нож он предусмотрительно оставил наверху.
– Пей! – В руке его оказался полый бамбуковый ствол с пинтой холодной воды. Вода была пресная, с сильным привкусом йода.
– Поешь.
Ноздри Данилы вдохнули аппетитный запах. Пахло копченой рыбой, тушеными овощами и пряностями.
И тем не менее не было ни рыбы, ни овощей, а все тот же пищевой комок – еда Древних.
Однако Жилов не стал отказываться. И умял всё за каких‑нибудь пару минут, хотя ком весил больше килограмма.
– Я хочу наверх, – заявил он, вытерев руки пучком сухой травы.
– Идем, – легко согласилась Древняя.
Жилов удивился. Он не думал, что выбраться из пещеры окажется так просто.
Пальцы Древней снова сомкнулись вокруг запястья Данилы. Но, сделав шаг, Жилов вспомнил:
– Моя обувь!
Не отпуская его, Древняя произнесла несколько слов на своем языке. Тут только Данила узнал, что рядом есть еще кто‑то. Теплые руки приподняли его ступню, надели сандалию. Потом – другую.
И все‑таки он не верил, что его так запросто отпускают, пока впереди не забрезжил свет.
– Иди, человек, – напутствовала его Древняя. – Иди и возвращайся.
– Меня зовут Данила, – сказал Жилов.
Его провожатая промолчала. Данила услышал удаляющееся цоканье.
– Спасибо, радость моя, – пробормотал он и решительно шагнул в свет.

Тенгиз открыл глаза – и не увидел солнца.
Небо над ним было сплошь затянуто серыми неподвижными облаками, а океан, по‑прежнему спокойный, из ярко‑синего стал темно‑серым, свинцовым. Даже сочные листья пальм наверху, у источника, как‑то поблекли.
Песок остался белым, но в нем уже не вспыхивали крохотными звездочками кристаллики кварца.
Тенгиз сел. Вдохнул полной грудью густой запах океана, покрутил головой, разминая шею.
Анк, статуэтка, вырезанная из темного янтаря, сидел в двадцати шагах. Казалось, он так и провел ночь: прямой, неподвижный, одна нога подогнута, вторая – выпрямлена, веки полуопущены, будто смотрит вниз. Кудрявые волосы, желтые, пушистые, как у юной девушки, решительный подбородок Стрелометателя, выпуклый лоб юного Асклепия. И кожа, на которую не садится пыль и которую не пачкает пыльца тропических цветов. Модель для Праксителя.
Однако стоило Тенгизу задержать взгляд на отрешенно‑сосредоточенном лице, как длинные темные ресницы дрогнули.
– Доброе утро, брат, – произнес Анк негромко. – Посмотри там, под камнем. Древние оставили тебе завтрак.
– Спасибо! – поблагодарил Тенгиз.
Встав на ноги, он потянулся, чувствуя упругую силу в мышцах спины. Определенно, здешний климат ему на пользу. Тенгиз помахал руками. Анк наблюдал за ним с ласковой улыбкой, делающей его лицо еще более юным.
– Брат, – спросил Тенгиз, – неужели ты никогда не спишь?
– Иногда, – отвечал Анк. – Сейчас мне некогда спать.
– Как может быть некогда бессмертному? – улыбнулся Тенгиз.
– Время – река, – сказал Анк. – Пройди ее от истоков до устья – и она не перестанет течь. И не обмелеет. Ты поймешь это, брат, когда станешь таким, как я. Бессмертие, брат, это не Вечность. Иди, ты собирался купаться, верно? Поторопись. Когда пойдет дождь, купание станет менее приятным.
Тенгиз мельком взглянул на небо: тучи густели, наливаясь чернотой; потом на Лору – девушка еще спала.
– Иду, – сказал Тенгиз, но остался на месте.
Волосы Лоры разметались по песку, правая нога была согнута в колене и фривольно откинута в сторону, правая рука лежала на животе, прикрывая ладошкой слипшиеся волоски между ног.
В ту секунду, пока Тенгиз раздумывал – будить, не будить? – его организм напомнил: он – мужчина.
«Ну нет! – решительно осадил себя Тенгиз. – Не с самого же утра!»
Он отошел за скалу и помочился в прозрачную плещущуюся воду. Потом взобрался на уходящий от берега камень, пробежал три шага по его гребню и, сильно оттолкнувшись, прыгнул.
Тенгиз быстро достиг камней, перебрался через них и поплыл прочь от острова, с каждым гребком ввинчивая тело в воду, проталкивая его вперед вслед за далеко выбрасываемыми руками.
Но не успел он проплыть и сотню метров, как большое черное гладкое тело прошло буквально вплотную от него, совершенно сбив Тенгиза с ритма. Он вынырнул – и обнаружил на расстоянии вытянутой руки ухмыляющуюся дельфинью морду.
Тенгиз облегченно вздохнул. Дельфин было здоровенный, метра два длиной. Но это был дельфин, существо, которое никогда не причинит вреда человеку. Тенгиз играл с ними в океанариуме на Гавайях, где они как‑то отдыхали с отцом.
Дельфин перевернулся, шлепнув раздвоенным хвостом, и поднырнул под человека. Тенгиз опустил лицо в воду и увидел, как дельфин ушел вертикально вниз, потерявшись в серой глубине. Когда он подплыл к Тенгизу снова, то оказался прямо под ним и подтолкнул человека черной спиной.
– Ладно же! – рассмеялся Тенгиз и, нырнув, ухватился за дельфиний плавник, твердый, как обтянутое резиной дерево.
«Морской конь» выпрыгнул на поверхность с такой быстротой, что Тенгиз едва не слетел с изогнувшейся черной спины. Вода вспенилась и с шипением понеслась назад.
– Ты только не увлекайся! – закричал Тенгиз, выплевывая соленую волу и пытаясь обхватить дельфина коленями, как неоседланную лошадь.
Когда тело дельфина погружалось в воду чуть глубже, струи воды «хватали» Тенгиза за ноги, норовя сорвать со спины «морского коня». Они неслись в открытое море со скоростью в добрых пятнадцать узлов.
Вдруг повсюду: слева, справа, впереди – возникли большие гладкие тела. Они взлетали и падали. Длинные челюсти, усеянные иглами зубов, большие насупленные лбы. Черный красавец чуть поменьше того, что нес Тенгиза, выскочил из воды, буквально «встал» на хвост и прогарцевал так метров десять. Дельфины ныряли и выпрыгивали из воды. Тенгиз понял: это не случайные движения, а единый феерический танец.
«Большое дельфинье шоу!» – восторженно подумал Тенгиз.
Черт возьми, а ведь всё представление – для него. Он совершенно точно знал: это его шоу!
Только его дельфин не прыгал, не нырял, а ровно скользил по поверхности. Тенгиз видел прикрытое клапаном дыхало. Иногда он слышал, как оттуда с шумом выходит воздух. Но этот шум был лишь одним из множества звуков, издаваемых дельфином. «Морской конь» хрипел, свистел, хрюкал (очень забавно), выдавал тоненький, почти ультразвуковой писк… Жаль, что Тенгиз не умел разговаривать с дельфинами.
Неожиданно вся стая одновременно поднялась над водой.
А тот, что нес Тенгиза, развернулся по пологой дуге и заскользил к берегу. Шоу закончилось.
Тенгиз испытал некоторое облегчение. У него дух захватывало от восторга. Но руки устали, а нестись по морю на дельфине особенно приятно, если знаешь, что тебя вернут на берег.
«А то ведь мы могли бы доплыть и до материка!» – мелькнула мысль.
Метрах в сорока от камней дельфин резко замедлил движение – и Тенгиз соскользнул с его спины. Черный красавец свистнул, толкнул человека носом (таким носом можно протаранить акулий бок!), хрюкнул, когда человек погладил его по спине, и умчался догонять стаю.
– Спасибо, брат! – крикнул ему вслед Тенгиз. – Увидимся!
«Бог мой! – подумал он. – Меня это даже не удивляет!»
И медленно, потому что руки здорово устали, поплыл к берегу…
Когда Тенгиз растянулся на песке, Анк сел рядом.
Сын Древней молчал. Тенгиз – тоже. Солнце грело его спину даже сквозь плотную облачную вату. Но без обычной свирепости.
– Тебе понравилось? – спросил Анк.
– Да!
«Так я и знал!» – подумал Тенгиз.
– Брат, – спросил он, – каким был мир Древних?
Тот‑Кто‑Пришел не был застигнут вопросом врасплох. Для этого он видел и понимал слишком многое. И слишком быстро мыслил. Поэтому человеческому существу было почти невозможно удивить его или смутить. Но отвечать он не торопился. Золотистые глаза сына Древней оглядели свинцовую поверхность океана, потом – набухшие влагой сосцы туч.
Тенгиз встряхнул головой, и брызги упали на золотистую кожу.
– Тебе там понравилось бы, – сказал сын Древней. – Да, тебе понравится.
Он снова замолчал. Тенгиз не торопил, зная, что это лишь начало ответа.
– Тогда, – продолжил Анк, – все было связано. И живые существа были связаны между собой так же, как континенты.
– Гондвана? – произнес Тенгиз в наступившей паузе. – Но это… – он, похоже, обращался сам к себе, – почти шестьдесят…
– Нет, – Анк качнул головой. – Человеческое знание путается само в себе! Оно мертво. Кому из Детей Дыма придет в голову, что дрейф материков может быть ускорен или замедлен? Что течение магм зависит от единства мира больше, чем от физических законов? Что рост гор можно остановить, как я, – короткий взгляд на небо, – останавливаю этот дождь, чтобы ты без помех дослушал мой ответ.
– Мне, – сказал Тенгиз. – Мне такое могло прийти в голову. И не только после встречи с тобой.
– Ты не физик, – Анк нахмурился. Сейчас он был почти неотличим от человека. – Да, мир был един. И это был мой мир. Я правил в нем, я направлял его так, чтобы движение частей, движение вспять или безудержный рост не нарушили гармонии.
– Ты знаешь это из своей генетической памяти? – спросил Тенгиз. – Или – из инкарнации? Или – как там это называется? – Тенгиз рассмеялся.
Ему вдруг стало весело и легко.
– Пустое, – отвечал Анк. – Память знания, память кармы, память клеток – пустое. Все свершившееся – существует. Всё, что еще не свершилось, – тоже существует. Когда у тебя, как у Древних, появится орган, которым можно чувствовать Прошлое, ты поймешь. Правда, – в его голосе проскользнуло сожаление, – сами Древние редко им пользуются. Госпожа приучила их познавать Прошлое только через нее. Это было необходимо. Однако это делает их скучными. Память – она во всём, брат.
– Я имею в виду, – уточнил Тенгиз, – ты сам, лично ты, помнишь, как правил миром Древних?
– И да, и нет, – отозвался Анк. – Да, потому что – сам. Нет, потому что не я, потому что не я один. В те времена у меня были десятки воплощений. – Сын Древней коснулся середины груди. – Все они были разными. По облику. Но все они были мной. Если не можешь понять – просто запомни. Понимание придет.
– Что значит «правили»?
– Создавали законы. Природные, внутренние. Например, наш мир был теплым и живым почти на всем своем протяжении. И не было пустынь из льда и песка, не было палящего зноя и снежных бурь. Это был очень хороший мир. И очень разный. Но разный иначе, чем нынешняя Земля.
– Трудно поверить, – пробормотал Тенгиз. – Все‑таки есть смена времен года, климатические пояса, я, конечно, не геофизик, как ты верно заметил, но есть же здравый смысл!
– Есть, – согласился Анк. – Есть ветры и течения. Есть горы, которые можно поднять, чтобы заслониться от ледяного ветра, и облака, которыми можно укрыться от солнца, когда солнце становится слишком свирепым.
– Раз ты все знаешь, скажи тогда, отчего вымерли динозавры? – спросил Тенгиз и рассмеялся.
Он не очень‑то верил тому, что говорил юный бог.
– Не отвлекайся! – сказал Анк. Было странно видеть строгое выражение на столь юном лице.
– Допустим, – не стал спорить Тенгиз, – ты управлял климатом и устроил рай на земле. И львы у тебя питались травой, а олени спали вперемешку с волками.
– Львы не могут питаться травой, – возразил Анк. – Для этого у них неподходящие внутренности. Конечно, можно изменить изнутри и льва, как Госпожа изменила Древних. Но лев красив как лев, а не как зебра!
– Стоп! – перебил Тенгиз. – Ты сказал: Госпожа изменила Древних?
– Не думаешь же ты, что мои Древние охотились за крысами и пожирали тела мужей после совокупления?
Тенгиз промолчал.
– Госпожа сделала это, – продолжал Анк, – потому что осталась одна. Потому что ей нужно было сохранить хоть что‑то. И потому что ее собственная суть тоже была искажена.
– Вот как? Я бы хотел…
– Позже! Мы говорим о моем мире.
– Значит, твои Древние не были хищниками?
– Разве у них есть клыки и когти? Госпожа изменила их изнутри и пыталась изменить – снаружи. Ты слыхал об оборотнях, верно? О богах со звериными головами? Ложные формы отвратительны. И они обречены, даже если Госпожа питает их своей силой. Мои Древние – не хищники. Они не внушали страх, они дарили радость. Весь страх в моем мире воплотился во мне, брат. Только меня следовало бояться.
Слова Анка задели Тенгиза. Было в них что‑то жуткое.
– Выходит, в мире Древних олень не боялся тигра? – спросил он нарочито веселым голосом.
– Брат! Олень не боится тигра и в этом мире. Если олень быстр и силен, зачем ему бояться тигра? Достаточно быть осторожным. Я говорю не об этом страхе. Меня боялись те, кто мог разрушить гармонию мира. Его законы. Этот страх был необходим, – продолжал он, – Ведь мир Древних был открытым миром. Многое пришло сюда извне. Многое сотворено не мной. Например Дети Дыма. Не я их создатель. Я не мог быть столь жестоким, чтобы отпустить своему творению жалкую тысячу лун жизни. И обременить множеством слабостей разумное существо. Ваш создатель жил не по моим законам, и у него были другие цели. Он лишил свои творения совершенства, зато вложил в них стремление к нему. И дал им часть своей творческой силы, чтобы это стремление не пропало втуне. И я не думаю, что он хотел погубить мой Сад. Скорее – позабавиться. Но Ишфетту воспользовался Детьми Дыма – и мир Древних погиб. А я даже не смог отомстить своему врагу.
– Почему? – спросил слегка потрясенный развернутой картиной Тенгиз.
– Я говорил тебе: Ишфетту больше нет.
Некоторое время оба молчали. Тенгиз покосился на Лору. Девушка по‑прежнему спала. Это было немного странно.
«Надо ее разбудить!» – подумал он.
Но вместо этого спросил:
– Воспоминания – это понятно. Но откуда у меня, например, кровь Древних, о которой ты говоришь?
– Древние дарили радость всем, я же сказал, – ответил Анк. – Дети Дыма не были исключением.
– Значит ли это, что Древние рожали людей?
– Нет. Древние всегда рожают только Древних, – Анк нахмурился, вспомнив что‑то. – По крайней мере, такова их природа. Но Дети Дыма, женщины, вполне могли зачать от меня. И от Ишфетту. Такова была шутка их создателя. И все‑таки наша линия, род Саяновых – редчайшая, почти невозможная вещь. А теперь буди свою подругу. Сейчас начнется дождь.

Глава двадцать четвертая
Данила Жилов начинает действовать

Жилов выбрался на поверхность неподалеку от восточного берега. Здесь скала, которая была фундаментом острова, дала трещину. По дну образовавшейся щели струился ручей. Края разлома поросли узловатым кустарником с длинными прямыми шипами.
Что‑то капнуло на голую спину Данилы. Потом – еще раз. Жилов поднял голову. Серые клубящиеся облака висели над самыми верхушками деревьев.
Змеящаяся белая трещина пронзила массу туч. Крупные капли забарабанили по глянцевой листве. Жилов нырнул под ближайшее дерево – чешуйчатоствольную пальму с широченными листьями, образовавшими подобие гигантского зонта.
Ударил гром. Барабанная дробь капель на какую‑то секунду стала реже, а потом внезапно сверху хлынула вода. Хлынула с той яростной мощью, какой обладают только тропические ливни. День превратился в серые сумерки. Все звуки поглотил небесный водопад. Через какую‑то минуту жалкий ручеек в ущелье превратился в бурную мутную реку, с ревом несущуюся между скалистыми берегами. Лиственный шатер, служивший Жилову укрытием, под напором ливня просел на добрых полметра. Пальмовые листья сомкнулись, образовав совершенно непроницаемую для дождя крышу. Зато вокруг стояла сплошная мерцающая завеса воды. Мгновенно возникшие ручьи бежали по полегшей траве.
Черная лесная крыса, вскарабкавшись на пальмовый ствол, уставилась на Жилова бусинками глаз. В любую секунду она была готова взбежать наверх или спрыгнуть вниз, где зверька тотчас снесли бы слившиеся в сплошной водяной ковер струи.
– Не бойся, – сказал ей Жилов. – Я тебя не съем.
Усатый носик крысы приподнялся, принюхиваясь.
– Сейчас всё кончится, – сообщил ей Данила.
И верно. Через четверть часа дождь прекратился так же внезапно, как начался. Подул ветер, стряхивая с крон водяные капли. Облака разошлись, и солнечные лучи ударили в мокрую листву.
Сразу стало жарко. От деревьев, от земли – там, где посуше, – пошел пар. Жилов вышел из‑под дерева. Разбухшие от воды сандалии скользили по мокрой траве. Жилов посмотрел на нору, из которой выбрался двадцать минут назад. Он не удивился бы, обнаружив, что она доверху полна водой. Но нет: тот, кто делал вход в подземелье, предусмотрел ливень. Барьер из плотно утрамбованной, лишенной растительности земли ограждал отверстие от водяных потоков.
Жилов достал из кармана колбы с таблетками и проглотил по капсуле из каждой. Затем подошел к расселине и посмотрел на водяной поток. Бурная мутная река несла листья, мелкие ветки и прочий мусор. Форсировать ее явно не стоило.
Что‑то изменилось в голове Жилова. Мысли будто по‑новому организовались, и он ощутил какую‑то особенную уверенность и прилив энергии. Было ли это действие таблеток Веерховена или собственная реакция Жилова на дождь? Вспомнив, что он собирался на базу за новым штык‑ножом, Жилов тут же подумал и о дневнике Олега, про который говорила девушка. Теперь ему казалось, что эти записи поважнее ножа. И еще он сообразил, что совершенно ни к чему пересекать ущелье понизу. Подпрыгнув, Жилов ухватился за лиану, протянувшуюся от дерева к дереву через расселину, и, перебирая руками, добрался до противоположной стороны. Там, отцепившись, Данила спрыгнул на мокрую землю. Уже давно он не чувствовал себя таким сильным. Рысцой он заспешил вверх по склону. Местность была ему знакома. Да и в любом случае заблудиться было невозможно. Знай поднимайся вверх, пока не окажешься на самой макушке.
Наверху, на базе, ничего за ночь не изменилось. Если не считать того, что с крыш капало, а голая земля исходила паром. Жилов заглянул в казарму, выбрал себе новый нож. Автомат брать не стал.
Из казармы Данила направился в бунгало. Ему нужна была рукопись.
В доме царил разгром. И шустрая лесная мелочь уже проникла внутрь, оставив на всем, что можно грызть, следы зубов, а на ковре и паркете – кучки экскрементов. Найти что‑либо в таком беспорядке было нелегко, но Данила не сомневался, что отыщет рукопись. Он умел искать правильно.
Жилов обследовал дом умело и тщательно, попутно обнаруживая массу вещей, которые могли бы оказаться полезными. Например небольшую, но достаточно мощную радиостанцию. Минут через тридцать он отыскал и дневник Олега Саянова. Жилов завернул распечатку в полотенце и сунул под мышку.
Как только дело было сделано, Данила немедленно покинул территорию базы.
Это место вызывало у него самые скверные ощущения. Вроде того, когда идешь босиком в высокой траве и знаешь, что можешь наступить на змею. Или уже наступил…
Даниле было всё равно, куда идти. Совершенно автоматически он выбрал путь, по которому они с Таррарафе поднимались вчера.
«Охотник‑масаи, скорее всего, уже высадился на берег там, на континенте, – подумал Жилов. – Небось, ломает теперь голову: ждать ли ему друга Носорога или возвращаться в заповедник одному?»
Тропа, довольно удобная, шла поверху вдоль берега. Пройдя около километра, Данила оказался на том самом месте, откуда вчера они смотрели на атакующие истребители. Данила вгляделся в блеклую синь неба, но, естественно, не обнаружил ничего, кроме нескольких чаек. Тогда он оглянулся… и увидел орех.
Тот самый кокосовый орех со снадобьем. Орех преспокойно висел на длинной колючей лиане буквально у Жилова над головой.
«Надо его достать», – подумал Жилов.
Мысль эта была скорее данью стараниям Таррарафе, чем желанием Данилы воспользоваться содержимым кокоса. Влезть на дерево и достать орех сверху, как сделал бы масаи, Жилов не рискнул. Его мышцы, связки, координация были сейчас выше всяких похвал, но масаи правильно выбрал и дерево, и лиану. Даже обезьяне достать орех было бы непросто. А Жилов бы и вовсе оставил половину кожи на всех этих колючках.
«Будем решать проблему радикально», – сказал себе Жилов, доставая штык‑нож.
Прикинув расстояние и пространство перед собой, Жилов раскачал оружие и метнул его с заворотом вверх.
Широкое лезвие рассекло лиану у самого ореха, и Жилов, прыгнув вперед, ловко поймал падающий кокос. Осторожно поставив его между двумя камнями, Данила отправился искать нож. Нашел он его минут через двадцать в самом центре самого колючего куста (предварительно обследовав и остальные). Только острое нежелание возвращаться на базу заставило его пройти через это испытание. Исколотый и исцарапанный, как мальчик‑зулус после обряда инициации, Жилов уселся около ореха. Нет, он не собирался есть его содержимое. С какой стати? Разве он имел что‑то против ночных развлечений? Особенно теперь, когда Анк восстановил его силы? Нет, Жилов просто извлек травяную затычку и понюхал…
Как жидкая каша, которая была внутри, оказалась у него во рту, Данила не смог бы объяснить. Должно быть, он решил попробовать ее на вкус – и проглотил… нечаянно.
Вкус был отвратительный. Чтобы заглушить его, Даниле пришлось высосать молоко из двух свежих кокосов. А в желудке у него тем временем происходило что‑то весьма неприятное. Словно бы кто‑то надувал его изнутри. Когда же Жилова совсем замучила отрыжка, к ней прибавилось такое ощущение, будто он проглотил огромного холодного червяка и сейчас этот червяк не спеша ползет по его кишечному тракту.
Чтобы хоть как‑то избавиться от этой мерзости, Данила встал и проделал пару упражнений от несварения желудка. Отрыжка прекратилась. А вот червяк прочно обосновался внизу живота, и теперь от него вверх и вниз распространялась зона холодного онемения. Когда Жилов перестал чувствовать свое тело от пупка до промежности, то обеспокоился всерьез.
И вдруг всё исчезло – все неприятные ощущения. Данила снова чувствовал себя прекрасно. Какое это было облегчение!
– Замечательно! – заявил он вслух и, усевшись в тени кокосовой пальмы, развернул полотенце.
С первых же страниц Данила забыл обо всем. И не отрывался от дневника, пока не закончил чтение.
Еще минут тридцать он потратил, обдумывая прочитанное. Когда же всё, что представляло интерес, осело у Данилы в голове, он позволил себе сделать вывод, что
а) парень был очень толковым;
б) вести дневник – не такая уж плохая идея;
с) рукопись надо немедленно показать Тенгизу. Может быть, это излечит мальчика от излишней эйфории.
Найти Тенгиза оказалось совсем нетрудно. Он валялся на песке в той самой бухточке, которую Жилов видел вчера на экране дисплея. И он был один. Особенно обрадовало Жилова отсутствие Анка.
– Здравстуй, сынок, – сказал Данила, устраиваясь рядом на песке и кладя рукопись рядом. – А где твоя подружка?
Тенгиз выразительно пожал плечами, а потом сказал:
– Доброе утро, Данила.
– Но с ней все в порядке? – уточнил Жилов.
Тенгиз еще раз пожал плечами:
– А что с ней может случиться? – Тут он обратил внимание на листочки с текстом. – А это что?
– Дневник твоего дяди.
– А… Лора говорила… Ты хочешь, чтобы я его прочел?
– Да.
– Хорошо.
– Тенгиз, – сказал Жилов очень серьезно, – нам не худо бы поговорить.
– Разве мы не говорим? – Тенгиз прищурил один глаз.
– Мы беседуем, – уточнил Жилов. – А я имел в виду серьезный разговор. Нужно решить, что мы будем делать дальше?
– Прямо сейчас? – Тенгиз перестал щуриться и перевернулся на другой бок. – Это необходимо решить прямо сейчас, Данила?
– Это нужно было сделать еще вчера. Но, как ты понимаешь, мне не хотелось… Я не мог обсуждать это в присутствии нашего хозяина.
– Ты имеешь в виду моего брата?
– Да.
– Он был со мной далеко не все время.
– Всё остальное время вы с Лорой… были месте.
– То есть занимались любовью, ты это имел в виду?
– Было бы кощунством вам мешать, – усмехнулся Жилов.
В этой улыбке Тенгиз сразу узнал прежнего Данилу, добродушного, умного, с хитринкой старика, которого он встретил в заповеднике. На того Жилова можно было положиться. Полностью.
Сейчас перед ним сидел мужчина между тридцатью и сорока, и глаза этого мужчины таили опасный блеск.
– Данила, – проговорил Тенгиз, – я очень признателен тебе за то, что ты меня не бросил!
На самом деле он предпочел бы, чтобы Жилов уплыл вместе с Таррарафе.
– Это был мой… долг.
– Данила, у тебя нет долгов передо мной, а если и есть – забудь.
«Не получится, – подумал Жилов. – Это ведь долг не перед тобой, сынок. И не тебе его прощать…»

– Рад видеть тебя живым, Данила‑Мастер, – сказал Белый Дьявол, спрыгивая в яму.
Старший лейтенант Жилов с трудом разлепил правый глаз (левый – все равно не удалось бы) и посмотрел на своего командира.
– Здравия желаю, товарищ полковник! – прохрипел старший лейтенант, собрал всю оставшуюся волю в кулак и, цепляясь за торчащие из земляной стены корни, встал на ноги. И тут же свалился бы, если бы полковник не успел его поддержать.
– Похоже, у тебя нога сломана, Данила‑Мастер? – Белый Дьявол осторожно опустил Жилова на землю.
– Похоже, товарищ полковник.
Жилов изо всех сил старался выглядеть достойно.
«Советский офицер должен выглядеть достойно, даже стоя по горло в дерьме, – говаривал полковник. – Родине не должно быть стыдно за своих сыновей!»
Сейчас Жилову было глубоко плевать на Родину, которая частенько загоняла своих сыновей в это самое дерьмо. Но Жилову было очень важно, чтобы за него не было стыдно полковнику Саянову.
– Ты молодец, Данила‑Мастер, – сказал Белый Дьявол, присаживаясь на корточки. – Дождался. А я вот еле успел. Наши кубинские друзья малость накосорезили. Пришлось чуток поправлять. Сам знаешь, как это бывает.
Жилов знал.
Только в вертушке, обработанный медиком, накачанный антибиотиками, промедолом и прочей химией, старший лейтенант Жилов позволил себе отключиться.
Очнулся он уже в госпитале, после операции.
Саянов навестил его на следующий день.
– Как вы меня нашли, товарищ полковник? – спросил Жилов.
– По запаху, – усмехнулся Белый Дьявол. – Наш дорогой друг, пригласивший тебя в гости, очень сильно навонял по дороге. Кстати, у меня есть для тебя подарок, Данила‑Мастер, – подполковник положил на тумбочку нож с широким вороненым клинком. – Нашему папе Карло он уже не понадобится. А у тебя сегодня день рожденья!
– Сегодня? Почему сегодня? – удивился Данила. – Я – в январе…
– Сегодня! – перебил полковник. – Сегодня ты снова родился, старший лейтенант Жилов. Так что держи на память. Пусть это будет твой талисман. А поскольку нож по нашей русской традиции друзьям не дарят, то поставишь мне за него бутылку водки. Когда домой вернемся.
– Спасибо товарищ полковник, – пробормотал Жилов. – Спасибо… За всё!
– Не переживай так, старлей, – Саянов похлопал Данилу по здоровой руке. – Служба у нас такая. Еще сочтемся.
При жизни полковника Жилову так и не удалось вернуть долг. Только после смерти Белого Дьявола у него появился шанс.

– Мы должны что‑то делать! – настойчиво произнес Данила.
– Делай, – согласился Тенгиз. – Брат сказал: каждый из нас может покинуть остров, когда пожелает. И у нас пока нет причины ему не верить. Если ты хочешь, возьми катер и отправляйся на материк. Вернешься за нами через десять дней.
– Почему именно через десять?
– Ты помнишь, я отправил отцу письмо, – сказал Тенгиз. – Надо послать ему другое… Успокоить. Но эти десять дней – мои, договорились?
– Сынок, – произнес Жилов. – Ты кое о чем забыл.
– О чем?
– Самолеты, – напомнил Жилов. – Они уничтожены, и тот, кто их послал, вряд ли махнет на это рукой.
Тенгиз снова посмотрел в сторону океана. Нет, Данила не отвяжется.
– Послушай, – сказал он терпеливо, – я разговаривал с братом. И брат сказал: мы можем не беспокоиться о собственной безопасности. И мы с тобой договорились, что доверяем Анку, так? А теперь давай закончим этот разговор. Лора идет. Я не хотел бы загружать ее головку ненужным беспокойством.
– Прочитай это, – Жилов кивнул на рукопись. – Может быть, и у тебя появится… ненужное беспокойство.
На тропе Жилов, к своему удивлению, встретил Лору. А он думал, что слова о ее возвращении – просто повод, чтобы закончить неприятный разговор. На девушке не было ни лоскутка. Никакой одежды, кроме собственных волос.
Жилов вдруг подумал, что наряд Евы и есть самый подходящий и естественный для Козьего Танца.
Это его шорты были не к месту.
– Привет, Данила!
Лора остановилась посреди тропы с явным намерением поболтать. Жилов ей нравился.
Но у Данилы не было сейчас желания разговаривать.
– Привет, – откликнулся он радушно. – Славный был дождь, верно?
И, сойдя с тропы, довольно рискованным маневром, над самым обрывом, обошел девушку и скрылся за поворотом.
Лора недоуменно и немного обиженно посмотрела ему вслед, потом пожала плечами и начала спускаться.
Жилов сидел в тени дынного дерева, верхушку которого, несколько больших листьев на длинных стеблях, шевелил ветерок. Этот же ветерок приятно овевал лицо и грудь Данилы. Рядом, на траве, лежал аккуратно разрезанный на дольки плод. Он был не такой большой, как на рынках континента, но все же приличных размеров и очень сладкий. Жилов не был голоден. Плоды дынного дерева были для него не едой, а лакомством. Суровый мужик Данила Жилов любил сладкое.
Жилов ел сочную мякоть и думал о сабле. О той самой сабле, о которой писал Олег. Заполучи ее Жилов – и он мог бы бросить вызов Древним. Как это сделал Олег Саянов.
Данила доел плод, вытер ладонью губы и решительно поднялся. Он нашел себе занятие!

Глава двадцать пятая
В которой Тенгиз Саянов рассуждает о судьбах мира и мимоходом признается в любви

– Тенгиз?
– Да, мой ангел?
– Мне здесь нравится.
– Ты это уже говорила, милая!
– Я тебя люблю!
– Угу! – сказал Тенгиз, беря следующий лист. – Вот послушай, малышка:
– «Темнота, окружавшая меня, походила на занавес. Сначала – из черной парчи, потом – из легкого шелка и, наконец, – из тонких кружев. Когда же исчезли и кружева – я прозрел окончательно». Ты не находишь, что это вульгарно?
– А по‑моему, очень поэтично. У вас в семье – наследственный поэтический дар.
– У всех, кроме меня, – отметил Тенгиз. – Тебя это беспокоит?
– Гораздо больше меня беспокоит отсутствие сигарет на твоем острове.
– Во‑первых, это не мой остров, – возразил Тенгиз. – Во‑вторых, наверху на складе сигарет хватит на дюжину магазинов.
– Там нет моей марки! – отрезала Лора. – Впрочем, черт с ними! Зато здесь нет змей, скорпионов и туристов‑пенсионеров.
– Древние позаботились удалить из местной фауны всё, что может доставить неприятности. Кроме пенсионеров, надеюсь, – Саянов рассмеялся.
– Кто бы удалил самих Древних? – проворчала Лора.
Тенгиз снова уткнулся в рукопись.
Лора промолчала. Она тоже хотела, чтобы Тенгиз дочитал дневник.
Примерно через час Тенгиз отложил последнюю страницу.
– Ну как тебе? Что скажешь?
Молодой человек пожал плечами:
– Жаль, что дядя погиб. Наверняка он знал больше, чем написал.
– Это все, что ты можешь сказать?
Тенгиз хмыкнул:
– Можно попросить брата прокомментировать этот текст. Но Анк – лицо заинтересованное. Не уверен, что ему можно полностью доверять.
– Рада, что ты не принимаешь на веру всё, о чем вещает твой божественный братец, – желчно отметила Лора.
– Я стараюсь быть объективным. Больше всего меня заинтересовала история о том, как дядька порубил в капусту дюжину этих красавиц. А он, заметь, ученый‑химик, а не мастер спорта по фехтованию.
– Ты невнимательно читал, – вставила Лора. – Сначала он изменился сам.
– Согласен. Но первую Древнюю он убил еще до своей… хм… модернизации. Но нам с тобой такие подвиги не светят.
– То есть задрать лапки – и смириться? – спросила Лора. – Человечеству конец?
– Ну почему же? Видишь ли, вполне возможно, что наша ущербность – лишь результат неправильного развития. Вот, например, я знаю о парне, который в одиночку сдвинул с места строительный кран. При том, что он никогда не занимался спортом.
Но в любом случае с точки зрения Древних, мы – низшая раса, безобразно размножившаяся и изгадившая собственное место обитания. Тут их мнение едино, а вот что касается средств… Насколько я понял, взгляды разделились. Радикальная партия, возглавляемая Госпожой, настаивает на полном уничтожении человечества. А «либералы» в лице моего брата, полагают, что тотальная зачистка не обязательна.
– Вот‑вот! – подхватила Лора. – Большую часть – перебить. Меньшую – выдрессировать ради собственного развлечения. Могу поклясться, что все выдрессированные будут красивы, здоровы и удовлетворены во всех отношениях. Иногда, правда, ими будут украшать стол высшей расы, но зато перед тем, как стать кушаньем, крысы словят полный кайф!
– Я уже сказал, что далеко не во всём склонен верить брату… – начал Тенгиз.
– Поздравляю! – Лора захлопала в ладоши.
– …но по поводу вегетарианской диеты Древних, – невозмутимо продолжал молодой человек, – я склонен думать, что он меня не обманывает. Ты обратила внимание на обилие плодовых деревьев здесь, на острове? А на величину этих плодов? Кстати, здесь растет и ямс, – я видел эту лиану в трех местах, – и дынное дерево, и таро, и, вероятно, бататы. Заметь, всё это – возделываемые культуры, которые на Козьем Танце растут как бы сами по себе. С чего бы?
– Когда‑то здесь жили туземцы? – предположила Лора. – Туземцы‑люди.
– Сомнительно. Эти культуры вырождаются очень быстро. Скорее всего, это своеобразная традиция. Атрибут того мира Древних, который существовал когда‑то. В любом случае те Древние, которые существуют сейчас, очень сильно отличаются от тех, что жили несколько тысяч лет назад. Некий фактор, который Анк называет Ишфетту, включился в процесс и сбил Древним наследственность.
– Подсунул похотливым сукам то, что они хотели! – язвительно произнесла Лора.
– Можно выразиться и так. Затем этот некто натравил на оставшихся Древних бесконтрольно размножившихся людей, которые и загнали прежних доминант в самую глушь. И дружно развалили сбалансированный мир. Если судить по фольклору («И по моим снам», – добавил он мысленно), кое‑кто из Древних был жив еще совсем недавно. Даже на территории Европы. И нет никаких оснований думать, что этот остров – единственный в своем роде. И что в лесах Южной Америки или на Африканском континенте не могли сохраниться популяции этих существ.
– Почему тогда они не дали о себе знать?
– А как, ты думаешь, отреагировали бы люди? Ведь человек – это такая тварь, которая приходит в неистовство при малейшем сопротивлении его власти. Прознай об этом острове здешние лидеры – и его стерли бы с лица земли.
– Не думаю, – возразила Лора. – Скорее всего, их постарались бы переловить и выгодно продать. Ты представляешь, во сколько оценили бы крошку, которая вчера принесла тебе еду?
– А потом эти экзотические существа подчинили бы себе наших политиков и стали заправлять в мировом сообществе, – пошутил Тенгиз.
– Не смешно! – сказала Лора. – Думаю, так бы и вышло. Наше счастье, что это не пришло в голову никому из Древних.
– Они мыслят по‑другому, – заметил Тенгиз. – В этом их слабость. Зато Анк знает людей не хуже, чем мы с тобой. И еще одно: Анк в свое время совершенно определенно сказал, что раньше таких, как он, было много. И все они были – одно. Что‑то типа клонов. А теперь представь, если во главе всех земных правительств вдруг встанут реплики нашего юного бога.
– С чего это вдруг? – спросила Лора.
– Да с того, что ему ничего не стоит не только напугать, но и очаровать наших с тобой братьев по разуму. По себе знаю. Стоит мне на него поглядеть, как у меня начисто отшибает желание с ним спорить. Да он запросто «сделает» любого кандидата в президенты.
– А деньги? – спросила Лора.
– А деньги ему дадут. Причем – с удовольствием. И никто никогда не догадается, что он – не человек. Но это все – чистая теория. А нас сейчас интересуют практические выводы. Не общемировой расклад, а ситуация здесь, на Козьем Танце. Судьба человечества меня, конечно, заботит, но – чисто теоретически. Куда больше меня беспокоит то, что будет с нами: с тобой, со мной, с Данилой.
– Есть мысли? – спросила Лора.
– Мысль только одна. Без брата нам крышка.
– Можешь обосновать?
– Легко! На острове сейчас присутствуют три силы. Древние. Госпожа. И мой брат. Госпожа по отношению к нам враждебна, Древние, в общем, тоже. Их отношение к нам, так сказать, потребительски‑гастрономическое. Их сдерживает воля Анка. Вывод очевиден: нравится тебе мой брат или нет, но без него нас поимеют и слопают. В твоем случае первый пункт можно опустить.
– А нас самих ты уже не берешь в расчет? Разве ты и Данила – не сила? Вы же мужчины!
– Мне очень жаль, Лора, но здесь, на острове, мы – не сила. Мы – точка приложения сил.
– В таком случае мы должны удрать! – заявила Лора.
– Как ты себе это представляешь? Я уверен, что Анк не позволит нам покинуть остров.
– Но Анк отпустил Таррарафе и этого офицера. Мы же видели, как они уплыли.
– Если бы спросили меня, – сказал Тенгиз, – я бы посоветовал им остаться. Я думаю, их уже нет в живых.
Лора смотрела на друга, не в силах произнести ни слова.
– Но с другой стороны, – тем же ровным голосом продолжал Тенгиз, – я могу и ошибаться. Сам Анк еще никого не убил. Даже те самолеты сбил не он.
– Зато Древние, которые ему повинуются, убивают запросто.
– Анк говорит: это Госпожа.
– Если только он сам не есть эта Госпожа! – заявила девушка.
– И это возможно. Но маловероятно. Так или иначе, мы вряд ли сможем покинуть остров без его позволения. Он просто прикажет нам, мне и Даниле, вернуться – и всё. Мы не можем покинуть остров без разрешения, но мы можем покинуть его вместе с Анком.
– Интересная мысль. А дальше? Что ты там говорил о Конгрессе? Впустим волка в овечье стадо?
– Целишь в спасительницы человечества? – улыбнулся Тенгиз.
– Почему нет?
– Там, наверху, есть радиостанция, – сказал Тенгиз. – Радиостанция есть и на катере. Должна быть. Если уж так приспичит, я могу связаться с отцом… Хотя, скорее всего, он мне не поверит. Слишком всё… фантастично. Ты понимаешь, мой отец – очень недоверчивый человек. Словом, мы должны попробовать увезти Анка с острова. Таррарафе говорил: духи сильны на своей земле. Если мы увезем его с земли языческой на землю христианскую, что‑то наверняка изменится. Ни он, ни эта Госпожа не всемогущи. В конце концов, Древним так и не удалось меня… оприходовать.
– И как ты думаешь, почему?
– Видимо потому, что я тебя люблю.
– Ого! – восхитилась Лора. – Да ты, никак, решил мне в любви признаться? Может, еще и замуж выйти предложишь?
– Может, и предложу, – улыбнулся Тенгиз.
– Тогда иди сюда!
– Знаешь, в чем проблема? – спросил Тенгиз через некоторое время.
– Да‑а‑а? – сытой кошкой мурлыкнула Лора.
– Пока я здесь, пока ты рядом, мне хочется просто наслаждаться жизнью. И ни о чем не беспокоиться.
– Да ладно тебе. Скажи лучше, как ты собираешься уговорить Анка оправиться с нами на континент.
– Да придумаю что‑нибудь.
И все‑таки Тенгиз Лору удивил. Она‑то думала, он очарован своим так называемым братом. Съехал «крышей» от восхищения.
А он, оказывается, остался все таким же рассудительным и трезво мыслящим. Правда, наконец признался ей в любви…
Хорошо, что Тенгиз не спятил. Сама Лора предпочла бы лучше умереть, чем сойти с ума. Тем более, от восхищения этим очаровательным и страшным богом.
Этот Анк – не Пан античных мифов, не жизнерадостное пьяное похотливое существо. Он – самый настоящий Люцифер. Злой демон, чье сияние ослепляет и убивает волю.
Лора очень дорожила своей волей. И своей свободой. Почти так же, как Тенгизом. Может, даже чуть больше. Потому, когда она начинала думать, ей становилось очень страшно. Лора очень хорошо могла себе представить, как прекрасный желтокожий бог ведет за собой человеческие толпы навстречу «Счастливому Миру Древних». Миру, где этим толпам места нет.

Вот этот город. Я его открыл
И повернул кровоточащий флюгер
К востоку.
Бог спускается с горы
Не для того, чтоб проявить жестокость.
Но – Власть. И лязг железных колесниц
Покроет визг раздавленной собаки.
Бог выдыхает пламя из глазниц.
Сухой асфальт размалывают траки…
А Город пуст. Покинут. Обречен
Выветриванью. Проклятое место.
Здесь долго жил больной параличом.
Но – выздоровел.
Где он?
Неизвестно.

«Прекрасный новый мир». Очень знакомое словосочетание. В этом мире нет места для больного человечества.
И в этом мире нет места и для нее, Лоры Костровой.
«Вот в чем всё дело! – поняла она. – Меня нет в его плане будущего. А Тенгиз в этом плане есть!»
Но ее могут оставить. В качестве подарка, прихоти…
«Не хочу быть прихотью! – подумала Лора с ожесточением. – Не хочу! Плевать мне на ваш чертов мир! Я вам не игрушка!»
«А все‑таки я чувствую, – подумала она, – что зачем‑то нужна этому золотокожему красавцу. Вот только зачем?»
Кто же он на самом деле? Добро или Зло? Лора не могла забыть, как потряс ее мертвый голос Анка при первой встрече.
Но не менее потрясающим было, когда она услышала, как Анк говорит на собственном языке. Голос Анка не привел ее в трепет, в какой приводил иногда голос Тенгиза. Это было нечто совсем другое. Нечто невыразимое… И унизительное. Будто она по рассеянности в грязной обуви влезла на кровать.
Воспоминание об этом заставило Лору разозлиться.
Однако она была достаточно умна, чтобы понимать: ей только повредит, если она позволит себе продемонстрировать гнев. И еще она вспомнила: на острове у нее есть союзник. Данила Жилов.
Хотя, какой он союзник? Он ведь тоже получил подачку от хозяина. Да и Анк дал ему понять, что место в раю ему зарезервировано. Что же делать?

* * *

Тот‑Кто‑Пришел «видел» всех обитателей своего острова. И он знал, что читает сейчас его брат. Пусть. Может быть, прочитав, брат станет лучше понимать Древних.
Как, однако, причудливы пути древней крови. Его отец, будучи человеком, зачал чудовище. А когда почти превратился в чудовище сам – дал жизнь Анку.
И беспощадность Госпожи, убившей отца, оказалась подарком милосердия для Анка. Ведь если бы Госпожа не отняла эту жизнь, Тот‑Кто‑Пришел вынужден был бы отнять ее сам. Тот‑Кто‑Пришел не потерпел бы в своем мире мерзостную полуразумную похотливую тварь, порождение Ишфетту.
Он стал бы убийцей. Правда, не по закону Истины, а всего лишь по закону Детей Дыма. Хотя убил бы он всего лишь чудовище. Настоящий Олег Саянов, его личность и его память, – бессмертны. Потому что бессмертен Тот‑Кто‑Пришел.

* * *

Поиски Данилы не увенчались успехом. Меча он не нашел.
Зато основательно обследовал остров и был восхищен разнообразием его флоры. Жилову, бывавшему в лесах Индокитая и Южной Америки, не говоря уже о Центральной, Южной и Юго‑Западной Африке, Козий Танец представлялся теперь неким ботаническим садом… С уклоном в съедобные растения. Такое явно не могло быть делом рук одной лишь природы.
Чуткий слух Жилова уловил посторонний звук: кто‑то продирался через заросли. Что ж, посмотрим, кто это. Место Данила выбрал удачное. Относительно ровный участок леса, с двух сторон огороженный бамбуковыми зарослями, с третьей – колючим кустарником, который не преодолеть без мачете. С четвертой стороны была довольно сносная тропа, выходящая на поляну шагов в двадцать в поперечнике. А на противоположной стороне поляны, поднимаясь на добрых пятьдесят метров над бамбуковой рощей, росло огромное дерево, далеко раскинувшее толстые горизонтальные ветви. Воздушные корни и зеленые канаты лиан образовывали вокруг мощного ствола несколько укромных «комнатушек», сквозь зеленые стены которых проникал рассеянный свет. Но не посторонний взгляд. Жилов, расположившийся в одном из таких укрытий, мог через просветы между листьями наблюдать за поляной, сам оставаясь невидимым.
Шаги между тем звучали все ближе. Спустя минуту легкий вскрик сообщил Даниле, кто идет. А еще через минуту на поляну вышла Лора, потирая оцарапанное бедро. Оказавшись на открытом месте, девушка огляделась. Она кого‑то искала. Кого?
Данила позволил себе понаблюдать за ней, пока Лора нерешительно топталась на месте. И нашел, что хотя девушке далеко до Древних, но все же она очень привлекательна. Пожалуй, лет двадцать назад и в другом месте он обратил бы на нее внимание. И не только обратил внимание…
Данила ухмыльнулся. Почему – лет двадцать назад? Разве Анк не избавил его от этих двадцати лет? Она несколько худощава, зато у нее отличные ноги и грудь – как у японки. А волосы на лобке – совсем светлые…
Жилов снова ухмыльнулся. А все‑таки до Древних ей далеко!
– Эй, – негромко позвал он.
Лора мгновенно напряглась, как испуганный олененок. И повернулась в сторону дерева. Жилов раздвинул завесу лиан и вышел на поляну.
– Что‑то ищешь? – спросил он добродушным тоном.
Данила испугал Лору, но она сумела справиться с излишком адреналина. И, зная, что он оценит ее самообладание, удовлетворенно улыбнулась.
– Да, – сказала она. – Я ищу вас.

Часть вторая
Соединение имен

Глава первая
Линия прошлого

Анк стоял на вершине горы.
Огнедышащей горы. Вулкана. Всего в нескольких шагах от края кратера.
Вулкан спал. Но Тот‑Кто‑Пришел чуял поднимающиеся снизу удушливые испарения и пульсацию магмы под пленкой застывший лавы.
Анк не боялся ни огня, ни ядовитых испарений. Его нынешнее тело, сотворенное Госпожой, широкое, приземистое, покрытое чешуйчатой кожей, более твердой, чем шкура носорога, и менее чувствительное, чем ствол дуба, было великолепно.
Никто из Детей Дыма, увидевши его впервые, не признал бы в нем живое существо. Грубо вырубленный каменный идол – вот на кого походил сейчас Анк.
Вулкан спал уже много‑много лет. И склоны его, когда‑то изуродованные шрамами застывшей лавы, теперь весело зеленели. Рощи, сады, виноградники, крохотные фигурки людей, возделывающих землю. Детям Дыма не откажешь в трудолюбии. Особенно если вспомнить, как короток их век и как обременен горестями.
Несмотря на дымку Тот‑Кто‑Пришел видел не только ближайшие склоны, но и каменные храмы одного из больших городов (там были и его храмы) у подножия спящей горы. И еще он видел море, которое спустя много веков назовут Средиземным…
Прикосновение чужой мысли вернуло Того‑Кто‑Пришел в существующий мир.
– Повелитель!
Пятеро Древних стояли вокруг, но обращалась к нему, по праву крови и по праву старшей, Рожденная‑В‑Радость.
– Прости, Повелитель! Наши тела переполнены и изнывают от жажды!
Анк дал ей почувствовать полноту своего недовольства. Но он уже понял, что Рожденная‑В‑Радость говорит правду.
Древняя опустилась на колени, коснулась лбом его ступни, в то время как остальные отодвинулись на несколько шагов.
Анк был рассержен, но, чувствуя покорность и жажду, исходящие от матери, сдержал гнев.
– Я чувствую, – произнес он голосом снисхождения. – Немало семени приняли вы за прошедшие ночи. Немало силы и жизни.
– Мы полны, – прошептала Рожденная‑В‑Радость. – Осчастливь нас. Повелитель! Прими принадлежащее тебе!
Сразу пятеро Древних молят его о близости. Удивление, которое зашевелилось в сознании Того‑Кто‑Пришел, угасло. Они молят, но у них есть причина. Однако ему следует подумать и о Детях Дыма, хрупких и беспомощных. Мысленным взором Анк окинул свой остров. Трое людей спали в уединении и покое. Покой – это важно. Жаждущих Древних нелегко удержать, если Дающий Семя – в нескольких шагах. Но никто не пытался побеспокоить Детей Дыма. На всякий случай Анк расширил свое сознание на многие мили, далеко за пределы острова. И тоже не обнаружил опасности.
– Хорошо, – молвил Тот‑Кто‑Пришел, слегка касаясь пальцами пушистого затылка Древней. – Я прощаю вас. И утолю вашу жажду. Но сейчас – ждите. Мне следует закончить начатое.
И, оттолкнув ногой голову Рожденной‑В‑Радость, закрыл глаза, отрешившись от существующего времени.
Древняя поднялась и присоединилась к своим сестрам. Желание, переполнявшее их, заставляло каждую страдать вдвойне. Своей болью и болью томящихся подруг. Но ни одна не посмела разбудить недовольство. И ни одна не рискнула отойти, чтобы окунуть в воду разгоряченное тело. Повелитель сказал: ждите. И все пятеро застыли в готовности, как белые безмолвные статуи, озаренные бледным светом луны. Только тяжелые груди поднимались от частого дыхания, и сильный возбуждающий запах волнами распространялся вокруг.
Анк вспоминал Соединение Имен. Последнее из тех, что открылись ему. Последнее… И неудавшееся.
…Жар земли, ищущие пальцы Тьмы поднимались из жидкого дымного нутра, тянулись ввысь к взывающему сыну Древней…
– …Я иду! – третий раз выкрикнул Анк. И, вскинув огромные руки:
– О! А‑анкэ! Я иду!
…Руки Тьмы почти коснулись его крохотных рук, когда палец Бога‑Солнца воткнулся в затылок Анка, испепелив выступающий шип его костного гребня.
Рот‑щель беззвучно распахнулся, огненный Палец вышел из него и ушел туда, вниз, в дымную глубину кратера, унося прямо в гнездилище Тьмы огненное естество Анка. Лишь пустая оболочка, мертвая застывшая скорлупа, осталась на вершине горы. Твердая как камень, подобная камню, она наконец стала камнем.
А Палец Бога‑Солнца уже вбуравился в плоть Земли, раздвигая ее, как Имя Анка должно было раздвинуть, разорвать – и соединить Имя той, с кем он был разлучен тысячи лет назад.
Анк нынешний чувствовал, как мечется Госпожа, как силится избавить себя от стрелы Смеющегося Бога. Бога, сотворенного помыслами ничтожных Детей Дыма из искаженной сути самого Анка и растворенной в Хаосе силы Госпожи.
Солнечный жар, который когда‑то принадлежал Анку и который отнял у него Смеющийся Бог (так же, как это делали до него другие Искажения Истинной Сути), более не повиновался Анку. Собственная боль, боль Земли, боль Госпожи обратили волю Анка в агонизирующий вихрь…
А Палец Смеющегося Бога погружался всё глубже и глубже, разрывая не только подвижный покров Силы, но и само вещество, с божественным беспощадным равнодушием смешивая материю с нежной сущностью Анка…
Но погибая, Тот‑Кого‑Изгнали, все‑таки сумел отомстить. Живой огонь стал мертвым. Анк стал Ишфетту.
С утробным гулом вздрогнула гора. Тело‑скорлупа, крохотная песчинка над отверстым огненным чревом, качнулась и, сорвавшись, крутясь, полетела вниз, навстречу оглушительному свисту подземного газа, навстречу лопнувшей пленке засохшей лавы. И канула там, в единый миг обратившись в прах и пепел.
А отверстое жерло полыхнуло огнем, выплюнуло заряд раскаленных добела каменных глыб в жадное небо. Черное облако пепла закрыло лик Бога‑Солнца, спасая, освобождая истерзанную плоть Госпожи. И она ушла вглубь – залечивать рану под нарастающие судороги земли. Вот уже край вершины рухнул внутрь и выплеснулся красным языком лавы. И еще одним. А раскаленное облако, застлавшее чудесную синь неба, с кажущейся неторопливостью поползло в сторону моря. Тень его обогнала пылающие реки, уже поджегшие лес и испепелившие виноградники вместе с возделывающими их Детьми Дыма, и стремительно растеклась по крышам и улочкам, накрыла слепленные из глины хижины и мраморные дворцы ложных богов… Богов, не способных спасти тех, кто их создал, от ядовитого дыхания Ишфетту и поцелуев раскаленного пепла.
Время остановилось, и наступила ночь.
Анк вернулся в настоящее. Боль прошлого истаяла. Но вместе с ней истаяла и память о могучей силе, на краткий миг соединившей его и Госпожу.
Всё повторится. И всё – будет. Потому что нет больше Порождений. Нынешние Дети Дыма не способны напитать их силой. Искра, вложенная в них создателем, почти угасла.
А это значит, что никто не сможет помешать Соединению Имен. И мир Древних возродится!

Глава вторая
Линия настоящего

Тенгиз был разбужен задолго до рассвета. Разбужен прикосновением гладких рук, протиснувшихся между его спиной и ложем из мягкой, вкусно пахнущей травы. Ложем, которое он соорудил для себя и Лоры под сенью толстой лохматой ветви, протянувшейся на добрых двадцать шагов от мощного ствола.
Тенгиз проснулся, когда эти руки уже подняли его и прижали к горячей упругой груди.
Тенгиз вскрикнул.
Это был непроизвольный возглас неожиданно разбуженного человека. Не потому, что он хотел позвать на помощь, – от неожиданности.
Если бы его похитительница вместе со своей «добычей» немедленно покинула место ночлега людей, всё произошло бы по ее желанию. Вернее, по желанию повелевающей ею.
Но Мякоть Жемчужницы была Древней. Поэтому относилась к Детям Дыма, как фермер – к курицам во дворе. Выбрать ту, что пожирнее, – и наплевать на остальных, кудахчущих у ног.
Прижимая к себе Дающего Семя, Мякоть Жемчужницы наслаждалась прикосновением его прохладной кожи к своей груди.
Она не торопилась. Тот‑Кто‑Пришел был сейчас слишком занят ее сестрами и забыл о том, кого называл братом. Его мести Мякоть Жемчужницы тоже не опасалась. Тот‑Кто‑Пришел будет только благодарен Древней, если она соединится с Дающим Семя, когда другим это оказалось не под силу. А Мякоть Жемчужницы справится. Госпожа поможет.
О том, что среди Детей Дыма найдется кто‑то, способный ей помешать, Мякоть Жемчужницы даже и подумать не могла.
Раскачиваясь на прямых ногах, Мякоть Жемчужницы прижимала к себе Дающего Семя, словно баюкая ребенка. Древняя не торопилась. У нее много времени.
Тенгиз узнал ее. Вспомнил тонкие порхающие пальчики, прикасающиеся к коже, вспомнил упругость этой груди. После первого непроизвольного крика он больше не издал ни звука. Он понял… Нет, не понял: просто примирился с неизбежным.
Да. Так и должно было произойти. Его судьба записана на его коже. Руками этой Древней.
И Тенгиз приготовился принять свою судьбу.
Спокойно. С достоинством… Насколько можно сохранить достоинство, когда тебя держит на руках белокожая нимфа ростом чуть повыше твоего плеча.
Голова Тенгиза, откинутая назад, повисла где‑то на уровне талии Древней. Он видел перевернутый край неба, черную длинную ветвь на фоне более светлой бамбуковой рощи… и еще он увидел Лору, выглянувшую из‑под «занавеса» лиан…
Лора Кострова никогда прежде не видела взрослой Древней. После того, что она прочла в рукописи Олег Саянова, девушка представляла их огромными мускулистыми амазонками на широких коровьих копытах. Даже увидев Маленькую Прыгунью, девушка не изменила своего представления.
Но Древняя, кожа которой белела в темноте в десятке шагов от Лоры, была ничуть не больше самой Лоры. Длинное тело Тенгиза, обвисшее у нее на руках, выглядело на удивление нелепо…
…Тенгиз увидел, как Лора поворачивается в его сторону. Как ни странно, он нисколько не задумался о том, как по‑идиотски должен выглядеть рослый мужчина на руках у хрупкой девушки. Ему было не до того. Тенгиз видел: Лора повернула голову и смотрит сейчас на Мякоть Жемчужницы. Он должен предупредить ее, чтобы она не вмешивалась. Ни в коем случае! Он приподнял голову и хотел крикнуть, предостеречь…
– Н‑о‑о! – пропела Древняя, и звук застрял у Тенгиза в горле.
Все, что он смог, это сделать рукой отстраняющий жест…
Лора со сна не сразу сообразила, что происходит. А когда поняла, буквально взбесилась.
Все же у нее хватило самообладания, чтобы не наброситься на Древнюю немедленно. Встав на колени, девушка принялась шарить вокруг в поисках какого‑нибудь оружия: камня, палки…
Она будет драться с этой тварью!
Ослепленная яростью, Лора не понимала, чем обернется для нее любое нападение на Древнюю. Не желала понимать!
Мякоть Жемчужницы не обращала внимания на самку из Детей Дыма, которая возилась под деревом. Глаза Древней затуманились от удовольствия. Она шевельнула траву острым копытцем. Нет, здесь – не лучшее место. Ниже по склону есть широкий луг с мягчайшей травой и недавно раскрывшимися цветами… Или стоит выбрать теплый песок пляжа?
Всходила луна, и серебристый свет ее разрешил колебания Древней. Мякоть Жемчужницы выбрала луг. Повернувшись с легкостью балерины, она коротким прыжком перенесла себя и Тенгиза на утоптанную тропу…
Лора Кострова нашла то, что искала. В нескольких шагах от их живого алькова лежал обломанный сук метра полтора длиной. Лора схватила его наперевес и бросилась на Древнюю. Руки ее напряглись, отводя назад тяжелый обломок. Это было оружие, с каким ее предки охотились задолго до того, как Дети Дыма вытеснили Древних. Но Лора не знала об этом. С пронзительным воплем она всадила острый конец импровизированного копья в белую, хрупкую на вид спину Древней…
…Мякоть Жемчужницы была слишком погружена в себя, чтобы среагировать вовремя. Расщепленный конец разорвал ее эластичную кожу и погрузился в тело рядом с позвоночником. Кровь, кажущаяся черной в темноте, брызнула на траву. Мышца Древней рефлекторно напряглась, останавливая смертоносное движение дерева. С еще более страшным воплем Лора вырвала свое оружие из раны и нанесла второй удар, целя в тонкую шею, прикрытую волной светлых волос.
Мякоть Жемчужницы ощутила острую боль, но не издала ни звука. Боль вернула ее из мира грез, и теперь Древняя знала, кто на нее напал. Мякоть Жемчужницы не испытала гнева. На кого? На кудахчущую несушку, клюнувшую хозяйку? Чуть отклонившись в сторону, Мякоть Жемчужницы избежала второго удара и выбросила назад ногу…
…Лоре повезло. На руках у Древней был Тенгиз, потому удар был неточен. Попади он в живот – и острое копыто проткнуло бы девушку до позвоночника. Но удар прошел вскользь, вдоль ребер, отшвырнув Лору назад и оставив у нее на боку длинную рваную рану.
Лора взвизгнула. Не от боли, боли она даже не почувствовала, – от ненависти.
Упав, девушка тут же вскочила, по‑прежнему сжимая в руках шершавое дерево…
Древняя не собиралась убивать. Есть ей не хотелось. Впереди ждало наслаждение. А рана на спине скоро затянется, не оставив даже следа на коже. Злобная глупая самка будет умерщвлена позже. Когда Мякоти Жемчужницы потребуется еда.
– Не двигаться! – голосом Власти произнесла Древняя.
…И мерзкое Дитя Дыма не подчинилось!
Голос не затронул Лору. Она раскачивала свое импровизированное копье, выискивая место для удара. Лора представила, с каким удовольствием вогнала бы сук в белый живот твари, и зашипела от ярости. Тварь теперь стояла к ней лицом, но на руках у нее по‑прежнему был Тенгиз. Вот на него слова Власти подействовали: тело Тенгиза бессильно обвисло. Занося сук, Лора шагнула вперед. Сейчас она раскровенит эту кукольную морду!
Мякоть Жемчужницы была поражена. Древняя не смогла заставить повиноваться Дитя Дыма! Это невозможно! И тем не менее – это так.
Однако Древние умеют принимать происходящее как данность. Мякоть Жемчужницы отодвинула беспокойство назад и совершенно хладнокровно ждала атаки. Ни за себя, ни за Тенгиза, которого держала у груди, Древняя не беспокоилась. Эта самка была медлительней, чем зеленая обезьяна. А силенок у нее и того меньше. Мякоть Жемчужницы перенесла вес на правую ногу: второй раз она не промахнется…
Резкая боль в виске на миг ослепила Древнюю. Она качнулась и выронила Дающего Семя. С огромным трудом ей удалось удержаться на ногах. И только через секунду ей удалось прийти в себя – огромный промежуток времени для Древней! Она быстро повернулась. Если это кто‑то из соперниц‑сестер – полбеды! Но если это Повелитель… Древнюю охватил ужас.
Лора бросилась вперед… И ее противница исчезла!
Ноги девушки зацепились за что‑то мягкое, она выронила сук и, не успев даже выставить вперед руки, врезалась носом в землю. Из глаз ее посыпались искры, она закричала от боли.
«Сейчас она меня убьет!» – промелькнула мысль, когда вспышка боли превратилась в пылающий костер.
Лора валялась ничком на земле и ровным счетом ничего не могла поделать.
«Кажется, у меня сломан нос!» – подумала она и съежилась, ожидая, когда остроконечное копыто вонзится в спину.
Испуг Древней мгновенно прошел, когда она увидела своего соперника. Дающий Семя! Жалкое Дитя Дыма!
Мякоть Жемчужницы расслабилась. Что ж, он сильно ее ударил. Интересно чем? А как ловко подкрался! Нет, этот Дающий Семя ей нравится!
Мякоть Жемчужницы узнала его. Она видела, как сестры играли с ним. Очень хорошо. Кто оспорит у Древней право на человека, если тот сам проявил к ней внимание? Она соединится с ним, когда закончит с первым. А вот самку надо обезвредить. Уж очень она беспокойна. И Сила на нее не действует!
– Стоять! – приказала она Дающему Семя.
Жилов ударил сильнее, чем предполагал. Забыл о том, что стал много крепче, чем несколько дней назад. Он прыгнул (спасибо Анку, тело слушалось лучше, чем двадцать лет назад!), как отпущенная пружина, – ребро стопы с глухим стуком ударило в висок Древней… и боль пронзила его ногу. Жилов отлетел назад, а Древняя даже не упала! Только покачнулась и уронила Тенгиза. Лора пронеслась мимо, споткнулась и грохнулась лицом вниз. Данила не успел ее подхватить.
Он быстро переместился назад. Так, чтобы тело Тенгиза не отделяло его от Древней. Нога, которой он ударил, ныла. Жилов чувствовал приятное возбуждение: противник попался более чем достойный.
Древняя пришла в себя с поразительной быстротой. Она уставилась на человека. Лицо, на котором первоначально был испуг, теперь выглядело вполне довольным. Жилов не чувствовал ее враждебности. Скорее абсолютную уверенность в своем превосходстве.
Что ж, посмотрим!
– Стоять! – звонкий возглас‑приказ ударил не в уши, а куда‑то в область живота. Данила мгновенно вспомнил, что следует за таким голосом. Момент был критический. Сейчас он узнает, прав ли тот офицер…
Щекочущий зуд возник внутри позвоночника, усилился до нестерпимости… и пропал.
Жилов попробовал шевельнуть рукой… и смог это сделать. Он был свободен! Веерховен оказался прав: пилюли – действуют!
Жилов больше не шевелился. Внезапность – хорошее оружие. Пусть козоногая думает, что он пойман.
Но Мякоть Жемчужницы заметила его жест. Да и без этого движения кисти Древняя знала: Сила не достигла цели.
«Госпожа!» – позвала она.
Но Госпожа не ответила.
Ладно. Мякоть Жемчужницы справится и сама. Она знала, что среди Детей Дыма есть такие, над кем не властен Голос. Это оттого, что в них самих течет кровь Древних. Или кровь врага. Рисковать не стоит, надо убить их обоих.
Сначала – самку…
Жилов не сразу понял, что Древняя собирается добить Лору. Только тогда, когда Мякоть Жемчужницы уже была в воздухе. Ему не успеть!
Ум Жилова не успел прикинуть шансы. Из груди Данилы вырвался крик, правая нога оттолкнулась от земли, бросив тело в воздух. Не так высоко и красиво, как это делали Древние. Но достаточно, чтобы пролететь два с половиной метра и нанести удар в тот момент, когда острое копыто должно было раздробить затылок Лоры.
Крик ударил Мякоть Жемчужницы в центр груди. Она испытала то, что испытывает человек, когда ему в бок неожиданно втыкают булавку: неопасно, но чувствительно. И она опять проворонила удар! Ее копыто, вместо того чтобы проломить хрупкий череп самки, воткнулось справа от позвоночника, сломав ребро и проткнув легкое.
Мякоть Жемчужницы мгновенно выдернула ногу из мягкой человеческой плоти. Но, потеряв равновесие прыжка, упала на колено в двух шагах от своей жертвы.
И пропустила третий удар: кулак противника угодил ей в подбородок.
Жилов уже в прыжке увидел, как дернулась голова Древней. Его нога скользнула по спине Мякоти Жемчужницы. При этом он боковым зрением отметил, как стремительно опустилось и поднялось смертоносное копыто. Словно игла огромной швейной машины. Приземлившись на согнутые ноги в шаге от Древней, Жилов выбросил из груди остатки воздуха, а руки его выстрелили серией из трех ударов: подбородок, горло, живот. Но только один из них, в подбородок, достиг цели – и отдался болью от суставов сжатого кулака до плеча, как будто он ударил не по живому телу, а по стволу дерева.
Когда Дающий Семя коснулся ее подбородка, Мякоть Жемчужницы откинулась назад. Мышцы ее шеи и спины напряглись, а выпрямленная нога уперлась в землю, не дав Древней опрокинуться. Копыто целиком погрузилось в почву. Но Мякоть Жемчужницы сохранила равновесие и сумела, отклонившись в сторону, избежать двух следующих ударов. Она испытала легкое смятение. Дающий Семя двигался намного быстрее и был значительно сильнее, чем она ожидала. Нижняя половина лица Древней онемела от его удара. Такое трудно было представить. Но большей опасностью представлялись даже не сила и проворство Дающего Семя, а его нечувствительность к Голосу. Более того, это Дитя Дыма само обладало чем‑то вроде зачатков Голоса. Конечно, Мякоть Жемчужницы намного сильнее, но любая ее оплошность может обернуться неприятностью.
Правой рукой (левой она опиралась на землю) Древняя ударила Дающего Семя в живот…
Это был даже не удар – оплеуха. И тем не менее она отшвырнула Жилова назад. Данила упал на спину, но техника, которой он владел, и еще великолепный брюшной пресс помогли ему даже не потерять дыхания. Перекувырнувшись через голову, Жилов вскочил и обнаружил, что его соперница тоже встала на ноги. Она была примерно в шести шагах. Руки Древней были опущены, тело слегка покачивалось на прямых ногах.
В двадцать лет Данила воспринял бы такую стойку как приглашение к атаке. Но сейчас он был куда более опытен и ожидал подвоха…
…Древняя разглядывала Жилова, как он сам изучал бы, оценивая, начинающего бойца, вдруг проявившего немалые способности.
Мякоть Жемчужницы позволила Дающему Семя подняться. Хотя легко могла убить его, пока тот перекатывался через голову и вставал. Однако за прошедшие доли секунды Древняя сумела вернуть контроль над своими эмоциями. Нет, она не станет убивать Дающего Семя только потому, что он успешно сопротивляется Голосу. Ни убивать, ни серьезно ранить. Дети Дыма совершенно беспомощны. Не могут залечить даже простую царапину. Глядя, как поднимается Дающий Семя, Мякоть Жемчужницы поняла: ей ничего не стоит справиться с ним и без Голоса. Поэтому она может поиграть. Да, именно так! Она поиграет с Дающим Семя, потом соединится с ним и предложит Госпоже его жизнь. Просто убить – нерационально. Пищи и без того хватает.
Мякоть Жемчужницы шагнула вперед и легонько шлепнула человека по шее. Тот довольно ловко уклонился. Древняя повторила движение. Другой рукой и немного быстрее. И еще раз.
Когда‑то, лун двадцать назад, Древняя играла с крабами. Потом она выросла. Но играть с Дающим Семя оказалось куда интереснее, чем с крабами. Каждый следующий шлепок Древней был чуть быстрее предыдущего, чтобы у Дающего Семя не было времени ударить ее в ответ. Замечательная игра!
Жилов понемногу отступал под сыплющимися на него ударами. Он уклонялся и отражал их, довольно увесистые, но неопасные.
«Она прощупывает меня», – решил Данила.
Значит, у него есть время, чтобы поискать подходящую тактику. Очевидно, что противница его намного быстрее и сильнее, чем он. Потому сам Жилов должен быть мягким и подвижным. Никаких жестких блоков и стоек, никакой фиксированной тактики. Один пропущенный удар – и он мертв. То, что такой удар еще не нанесен, – ни о чем не говорит. Жизнь человека для этого существа – ничто. Достаточно взглянуть на лежащую в луже крови Лору. Жива ли она?
Нет, никаких посторонних мыслей! Он должен выжидать, пока не представится возможность нанести действительно серьезный удар. Точечная техника! То, что Жилов ничего не знает о жизненных узлах и о слабых местах Древней, не имеет значения. Когда‑то его учили не искать точки поражения, а дать возможность телу срезонировать от тела противника. Тогда оно само найдет и точку, и подходящий угол атаки.
Жилов уже начал что‑то ощущать, когда Древняя внезапно ударила его коленом в пах.
Мякоть Жемчужницы толкнула человека коленом в бедро. Она сделала это недостаточно быстро, опасаясь, что Дающий Семя дернется и колено повредит органы человека, хранящие самое ценное для нее. Полностью контролируя свое движение, она проиграла в скорости, и Дающий Семя ухитрился ткнуть ее в живот…
Жилов поворотом успел защитить пах, но защитил неудачно. Удар пришелся в середину бедра, сбоку, и правая нога Жилова тут же онемела, потеряв подвижность. Рефлекторно, от неуверенности (поединок с таким противником – на одной ноге? Смешно!) Жилов ударил Древнюю в живот. Никудышное движение! У Данилы была возможность атаковать более эффективно, но он тянул, ожидая мига полной уверенности…
Удар оказался намного неприятнее, чем ожидала Мякоть Жемчужницы. Ей стало больно. И сразу надоела глупая игра. Она сердито фыркнула и, оттолкнувшись, взлетела так высоко в воздух, что ее колени оказались на локоть выше головы человека. Оттуда, сверху, она и нанесла заключительный удар. Твердое копыто коснулось затылка человека – и он рухнул на землю.
Дитя Дыма – всего только Дитя Дыма.
Данила почувствовал: несмотря на неудачное положение, удар – прошел. Но не успела его рука потерять контакт с животом Древней, как сама Древняя исчезла. Там, где она только что стояла, не было никого. Только темная стена зарослей в тридцати шагах. Древняя словно растворилась во тьме.
Данила мигнул, начал поворачивать голову… И провалился в пустоту.
У Мякоти Жемчужницы не было намерения убить Дающего Семя. Потому она нанесла удар не острием копыта, а его основанием. Так же, как Жилов мог бы угадать ее слабые места, она инстинктивно чувствовала человеческую анатомию. И знала, как воздействовать на тело Дающего Семя, чтобы получить нужный результат. Удар не убил Данилу, но основательно и надолго расстроил координацию его движений. Именно то, что требовалось Древней.
Когда агрессивное Дитя Дыма распростерлось у ее ног, Мякоть Жемчужницы довольно улыбнулась. Затем взяла его на руки и отнесла к ложу, на котором тот спал. Пусть Дающему Семя будет удобно. Затем Мякоть Жемчужницы вернулась на поляну и подошла к самке. Та была еще жива. Но скоро умрет. Только Древняя способна залечить такую рану.
Мякоть Жемчужницы наклонилась и перевернула самку на бок. Чтобы та не захлебнулась собственной кровью, пожила подольше, еще несколько часов. Пока Древняя управится с обоими Дающими Семя. Прикосновением она заставила сосуды самки, разорванные копытом, сократиться. Но не умерила ее боль. Страдания делают мясо пикантным, если есть его сразу после смерти животного. Сейчас самка в беспамятстве. Но, несомненно, очнется через час‑два. Дитя Дыма выглядело таким жалким. Древней трудно было поверить, что несколько минут назад самка осмелилась сама напасть на Мякоть Жемчужницы.
«Вот, – подумала Древняя, – я справилась».
Теперь ей было немного стыдно, что она звала Госпожу.
Первый Дающий Семя лежал там, где Мякоть Жемчужницы уронила его. Власть ее голоса по‑прежнему лежала на человеке. Древняя обратилась к своей Госпоже, но та не откликнулась. Должно быть, даже Госпоже нелегко удерживать в счастливом неведении самого Владыку!
При мысли о Том‑Кто‑Пришел Мякоть Жемчужницы слегка вздрогнула. Возможность стать мишенью его гнева ужасала.
Однако Госпожа молчит, значит, Мякоть Жемчужницы может спокойно заняться вторым. Именно этого ей и хотелось. Связь Тенгиза с Тем‑Кто‑Пришел могла оказаться более прочной, чем казалось Госпоже.
Присев на корточки рядом с Жиловым, Мякоть Жемчужницы быстро привела его в чувство. Плоть его повиновалась силе Древней так же хорошо, как плоть самки.
Значит, сопротивление Голосу не в плоти, а в сознании, решила Древняя.
Дающий Семя уставился на Мякоть Жемчужницы бессмысленным взглядом, не понимая, что с ним произошло. Тем лучше. Быстрыми точными прикосновениями Мякоть Жемчужницы взбодрила его тело. Теперь оставалось только возбудить его для соединения. Это казалось ей простым. Тем более что Дающий Семя уже не раз соединялся с сестрами…
Но ее ждала неудача!
Мякоть Жемчужницы нервно затрясла головой. Неужели и с этим, как с Тенгизом, ей не обойтись без помощи Госпожи?
Древняя погрузилась в пучок жизненных нитей в животе Дающего Семя. И быстро определила, что причина нежелания – другая, не та, что у Тенгиза. Там причина была вовне. Здесь же – всего лишь путаница жизненных токов, струящихся в обход обычных русел. Мякоть Жемчужницы проследила их и поняла, что струи сами стремятся к восстановлению прежних путей. Ей нужно лишь помочь им. Положив одну ладонь на мошонку человека, а вторую прижав к его животу над лобковой костью, Древняя запела необходимые слова, распутывающие клубок…
…Жилов открыл глаза и увидел над собой сосредоточенное прекрасное лицо козоногой. Так она только оглушила его! Но как, черт возьми? Впрочем, не важно. Он попробовал сжать руку в кулак, но добился лишь слабого шевеления пальцев. Здорово она ему заехала. Или это таблетки офицера дали слабину?
Прикосновения горячих пальчиков Древней породили приятную дрожь. Похоже, она собирается его трахнуть? Что ж, это куда лучше, чем умереть. Жилов попытался улыбнуться, но у него лишь дрогнули уголки губ. Тысячи иголочек плясали на коже Данилы. Давай, красавица! Жилов вспомнил о снадобье Таррарафе. Сейчас он узнает, кто сильнее: зелье масаи или эти козоногие нимфы!
Древняя действовала уверенно… и необычайно нежно. Да, она была куда ласковей, чем те, кто развлекался с ним в первую ночь. Вернее, развлекались им… Впрочем, какая разница? Ага! Похоже, у нее проблемы! Жилов достаточно хорошо видел в темноте, чтобы разглядеть: Древняя озадачена.
«А ведь она чертовски красива! – подумал Данила. – И руки такие мягкие!»
Он почти забыл о той железной твердости тела Древней, с которой совсем недавно столкнулись его собственные руки. И даже пожалел, что принял снадобье. Мякоть Жемчужницы была привлекательней других. Тем более что здесь, на поверхности, Данила мог ее видеть, а это придавало новый интерес любовной игре. Непохоже, что козоногая собирается сдаться. Дерзай, красавица!
Древняя уселась на грудь Данилы. Теперь он не видел ее лица. Только согнутую спину с проступившими бугорками позвонков. Жилов слышал, как она напевает. Вернее, это не было песней. Скорее звуки, которые издавала Древняя, были похожи на мурлыканье огромной кошки. Это не было песней, но было… музыкально. Так подумал Жилов. Он чувствовал себя всё лучше и лучше. Подвигал рукой, повернул голову. На расстоянии полуметра он увидел аккуратную горку одежды. А под ней… Нож!
Данила облизнул губы. Потом посмотрел на белую согнутую спину. Нежная кожа Древней словно светилась в темноте. Серьезное искушение! Древние не всесильны. Их тоже можно убить. Как явствовало из дневника, Олег Саянов убил одну из них даже до своего превращения!
В нижней части живота Жилова возникло волнующее тепло. Похоже, козоногая посильней, чем средство Таррарафе. Это не огорчило Данилу. Интересно, где сейчас масаи? Наверное, на пути в Найроби… Хочется верить, у него хватит ума не заявиться сюда еще раз!
То, что Древняя побеждала снадобье Таррарафе, должно было склонить чашу весов против нее. Но чем больше Жилов думал об этом, тем меньше ему хотелось убивать такое прекрасное существо. Сознание его словно поставило заслон, отделивший и Тенгиза, и умирающую Лору Кострову. Только Данила и козоногая… Которая определенно добьется своего. Что ж. Данила совсем не против.
Жилов шевельнулся. По слабому напряжению мышц его живота Древняя угадала его движение. И оглянулась.
Дающий Семя смотрел на Мякоть Жемчужницы. Глаза его были еще мутноваты, но выглядел он вполне довольным. Непохоже, чтобы клубок, который распутывала Древняя, был сплетен им самим. Очень хорошо. Сначала Дающий Семя порадует ее лоно, потом – желудок. Правильно, что она не убила его.
Жилов увидел, как по‑волчьи вспыхнули в темноте глаза Древней. И вдруг совершенно точно осознал: она его убьет! В этих больших широко расставленных глазах уже жила его смерть.
Жилов сжал зубы и опустил веки. Она не должна знать! Черт! Руки – как ватные!
Мякоть Жемчужницы распутала последнюю нить и перестала петь. Несколько привычных движений – и Дающий Семя готов!
Мякоть Жемчужницы приподнялась и, помогая себе рукой, соединилась с человеком. Управляя мышцами лона, добилась от него нужной крепости. Сейчас ей не нужно двигать тазом. Достаточно внутреннего волнообразного движения – и фаллос человека затрепетал у нее внутри. И выплеснул дающую жизнь струю. Запрокинув голову, Мякоть Жемчужницы лоном вобрала в себя жизнь Семени и одновременно горлом – жизненную силу мира. Обе силы смешались внутри и запели ликующую песнь, порождая наслаждение. Часть соединенной силы стекла вниз, в тело человека, воодушевляя Дающего к новому извержению. И оно произошло почти тотчас: вызвав новый взрыв энергии и новые волны блаженства. И еще раз…
Непрерывный оргазм заставил Жилова забыть обо всем. Древняя раскачивалась на нем, как безумная всадница. Ее длинные светлые волосы взлетали и опадали конской гривой под порывами ветра. Когда козоногая откидывала тело назад, легкие пряди падали на лицо Жилова. Когда же она сгибалась, наклоняясь вперед, светлый шелк волос шалью накрывал его ноги. Наслаждение было бесконечным. Кровь бурлила в жилах Данилы. А дышал он так глубоко, что ныли ребра и в горле пылал сухой огонь…
Но этот жар – ничто в сравнении с тем пламенем, что пылало в лоне Древней!
Мякоть Жемчужницы приостановила неистовое течение сил. Если дать Дающему Семя волю, он погубит себя в первые же минуты. А он должен жить. Жить достаточно долго, чтобы Мякоть Жемчужницы получила всё, что ей причитается. И чтобы жизнь человека отошла к Госпоже.
«Госпожа!» – мысленно позвала Древняя.
Отклика не было.
Мякоть Жемчужницы изогнулась и оглядела лежащего под ее бедрами. У него достаточно сил, решила Древняя. Мир Темной Луны откроется для Дающего не раньше, чем Мякоть Жемчужницы насладится им сполна.
Жилов снова увидел глаза козоногой. Хотя кровь еще кипела в жилах, заволакивая туманом сознание. Данила понял: он продвинулся на пути Смерти.
Древняя откинулась назад, опираясь ладонями в землю. Она тоже отдыхала. Но лоно ее крепко держало то, что внутри.
Данила не боялся смерти. Он привык к тому, что она – рядом. А сейчас у него определенно есть шанс умереть счастливым.
Как тот мужик, которого они обнаружили в морге на базе. Но ведь есть еще долг…
Древняя отдыхала. Жилов тоже расслабился. Полностью расслабился. Только правая рука его медленно поползла по траве. Теперь она слушалась намного лучше, чем несколько минут назад. Но задача все равно оставалась очень трудной. Ни одна мышца, ни один миллиметр кожи, соприкасающейся с телом Древней, не должен его выдать.
Пальцы Жилова проникли под сложенную одежду. Коснулись рукояти, привычно обняли ее. Тяжесть ремня удерживала ножны. Клинок бесшумно выскользнул из чехла. Рука двинулась в обратный путь. Глаза Жилова неотрывно следили за светлой волной волос, стекающей ему на грудь. Древняя была неподвижна, как мраморная статуя. «И весит не многим меньше!» – подумал Данила. Неподвижна, но в глубине ее лона уже начало постепенно разгораться пламя. Несколько секунд – все, что у него осталось. Жилов совершенно точно знал: перед тем как вновь начать свою неистовую скачку, козоногая обязательно оглянется. И увидит нож!
Левая рука Данилы медленно двинулась навстречу правой. Они должны были соединиться на рукояти, когда нож окажется под затылком Жилова…
Древняя оглянулась!
«Что‑то не так!» – подумала Мякоть Жемчужницы, изучая лицо Дающего Семя. Хочет выглядеть спокойным, но у него не вполне получается. Да он просто боится! Древняя взглянула на руки человека. Наивный! Он показывает ей ладони. У Детей Дыма этот жест означает: не причиню тебе вреда. Смешно! Ведь это он боится, а не она. Разве может Дитя Дыма, даже такое необычное, причинить вред Древней, когда они – в соединении?
Жилов вздохнул с облегчением: козоногая отвернулась. Она не заметила ножа. В самый последний момент Данила успел спрятать его под голову. Острие оцарапало кожу на спине, но это – пустяки. Древняя отвернулась, и Жилов потянулся, чтобы достать свое оружие. Но не успел. Огонь соития заставил человека забыть о собственных мыслях.
Соединение продолжалось недолго. Мякоть Жемчужницы проголодалась. Расслабившись, она потянула носом прохладный ночной воздух. Хочется свежего мяса! Но ее собственный запах сейчас настолько силен, что все съедобное давно разбежалось. Даже крысы, за милю чуявшие кровь, держались подальше. Запах крови? Мякоть Жемчужницы обоняла этот острый вкусный аромат. Кровь раненой самки. Древней надо поесть. И надо покормить Дающего Семя. Однако он не станет есть свежее мясо. Тем более – мясо самки. Ему нужно приготовить пищу. Это можно сделать позже. Но для пищи Дающего Семя мясо тоже должно быть свежим. Совсем свежим. Если она убьет самку, придется потом потерять время на охоту. А ведь есть еще и второй Дающий Семя. Он, этот второй, более важен…
Мякоть Жемчужницы откинулась назад, отдыхая и размышляя. Поесть ей нужно. Мякоть Жемчужницы довольно улыбнулась. Она нашла выход. Как все просто. Зачем же убивать самку? Она может утолить голод частью ее тела. Рукой или ногой. Если остановить кровь, самка не умрет.
Мякоть Жемчужницы гордилась собой. Ее собственное решение. Не взятое из памяти. Древняя наклонилась влево, собираясь встать. При этом лоно ее расслабилось, отпуская обмякший орган человека…
Смертельный холод пронзил сердце Древней. Внутри ее все напряглось до деревянной твердости, но – слишком поздно.
– Госпожа! – отчаянно закричала Мякоть Жемчужницы. – А‑а‑нке‑э‑а!
«Вот оно!» – мысленно произнес Жилов. И, сжав нож двумя руками, изо всех сил ударил им в белую узкую спину Древней, целя под лопатку, на ладонь левее позвоночника. Снизу вверх. Данила рассчитывал, что сердце Древней расположено там же, где у человека. Но это было не так. Сердце Древней – не слева, а в правой стороне грудной клетки.
Помогла случайность. Именно в этот миг Мякоть Жемчужницы наклонилась влево. И сделала это с обычной для Древних стремительностью. Широкое черное лезвие прошло между ребрами и наполовину погрузилось в тело Древней. Наполовину, потому что мышцы козоногой напряглись и сжали клинок, словно тиски. Но сталь уже пропорола ее сердце.
Жилову вдвойне повезло. Нанеси он удар на секунду раньше, пока его фаллос оставался внутри Древней, Жилов наверняка лишился бы этой существенной части своего организма. Вцепившись двумя руками в рукоять штыка, Жилов повис, а Древняя, невероятным усилием поднявшись с колен, распрямилась (с клинком, пронзившим сердце, с Жиловым, вцепившимся в рукоять с упорством бультерьера), сделала несколько шагов, в последний раз неистово выкрикнула: «А‑а‑нке‑э‑а!!!» (кровавые брызги – из широко открытого рта) – и опрокинулась навзничь, придавив человека к земле. Мускулы ее расслабились, нож выскочил из раны, и кровь Древней хлынула на грудь Жилова.

Глава третья
Линия будущего

Анк услышал вопль умирающей Мякоти Жемчужницы раньше, чем его подруги. Ярость полыхнула в нем с такой силой, что шестеро Древних рассыпались в разные стороны. Как стайка газелей, среди которой вдруг оказался тигр. Они попадали на пол, свернувшись клубком, зажимая уши коленями и прикрыв ладонями затылки. Их чувства отключились: ярость Господина оглушила их.
Освободившееся сознание Того‑Кто‑Пришел мгновенно расширилось, накрывая Козий Танец. Он «увидел» Мякоть Жемчужницы, с искаженным лицом, с кровью, пузырящейся на губах. И Жилова, неуклюже выкарабкивающегося из‑под нее. Грудь человека была в крови, но Тот‑Кто‑Пришел не мог спутать кровь Древней с кровью человека. Именно Жилов был причиной того, что Мякоть Жемчужницы умирала.
Ярость Анка выплеснулась на человека и Древнюю.
На человека, ранившего его Древнюю! И на Мякоть Жемчужницы, позволившую, чтобы Дитя Дыма ранило ее! Анк «видел» и оружие Жилова: широкий стальной клинок. Человек сумел ударить Древнюю ножом! В этот миг Тот‑Кто‑Пришел забыл о том, кто такой Данила Жилов.
Дитя Дыма! Вот что помнил Анк. Но Мякоть Жемчужницы!.. Как она могла допустить?..
Жилов не заметил ярости сына Древней. У него не было соответствующего органа. Зато Мякоть Жемчужницы задрожала от нестерпимой боли. Боль от удара штыком растаяла в непереносимой муке, когда раскаленной иглой повелитель проник в ее мысли. И, узнав, вспыхнул, как огненная буря. Тускнеющими глазами Древней Анк увидел Лору, плавающую в крови, вытекшей из пробитого легкого… И своего брата!
Жалкое ничтожество, позволившее человеку ранить себя, осмелилось связать собственным словом его брата!
Дуновением мысли Анк освободил Тенгиза и обрушился на Мякоть Жемчужницы. Тому‑Кто‑Пришел было чуждо милосердие. Он был плоть от плоти Древних. Слабость и уязвимость лишь усугубляли его ярость. И он знал, как и куда бить, чтобы причинить наибольшее страдание. Он упивался муками Древней. И собственной силой привязал ее к телу, чтобы не позволить ускользнуть в мир Темной Луны. Боль была так велика, что «стены», которыми Госпожа оградила собственную связь с Мякотью Жемчужницы, пали. И Анк увидел настоящую виновницу происшедшего…
И настоящую угрозу.
В тот же миг он «отпустил» Мякоть Жемчужницы – и та умерла. Будь у Анка больше времени, он вернул бы Древней жизнь. Анк был чужд милосердию, но справедлив. Теперь весь замысел Госпожи, вернее, та его часть, что была открыта Мякоти Жемчужницы, открылся и Тому‑Кто‑Пришел. Подхватив свирель, Анк ринулся по коридору. Наверх. Наружу. Ринулся со всей быстротой, на которую был способен.
Чуть больше минуты разделяло две линии будущего. И только в одной из них его брат оставался в живых, а он, Анк, сохранял себя!

* * *

Хрупкая на вид Мякоть Жемчужницы весила столько же, сколько весит крупный мужчина. Даниле, еще не оправившемуся от слабости, потребовалось некоторое время, чтобы выбраться из‑под нее. Потом, следуя давней привычке, Жилов очистил нож: воткнул его трижды в землю и вытер о траву. О том, чтобы стереть кровь с собственной груди, Данила не подумал.
Мякоть Жемчужницы была жива. Данила не видел в темноте ее зрачков, но знал: Древняя следит за ним. И еще он знал: ей очень больно. Хотя не догадывался о том, что боль ее – не от раны.
«Что же, – подумал Жилов. – Око за око».
И поспешил к Лоре.
Присев на корточки, он коснулся лица девушки. На ощупь ее кожа была подозрительно холодна. Но Лора дышала. Редко, тяжело, с хриплым клекочущим звуком, но дышала. Палец Данилы наткнулся на струйку крови, вытекающую у нее изо рта. В темноте ему трудно было определить глубину раны, но Жилов знал: повреждено легкое и, возможно, позвоночник. Трава под девушкой слиплась от вытекшей крови. У Данилы опустились руки. Лора умрет. С такой раной не выжить. До ближайшей больницы – двести километров моря.
– Анк ее вылечит!
Жилов вздрогнул от неожиданности, когда у него над головой раздался голос. Жилов настолько вымотался, что даже не почувствовал, как подошел Тенгиз.
– Анк ее вылечит, – повторил молодой человек.
В его голосе была непоколебимая уверенность. Данила промолчал.
– Я позову брата! – сказал молодой человек. – Интересно, что на нее нашло?
Жилов не сразу понял, что Тенгиз имеет в виду Лору.
И он был поражен тем, насколько спокойно молодой человек отнесся к несчастному положению своей любимой.
Жилов не знал, что равнодушие Тенгиза – искусственное. Милосердный дар брата, заботливо оградившего Тенгиза от слишком сильных переживаний.
Данила выпрямился. Каждая клеточка его тела молила об отдыхе. Но волевым усилием Жилов заставил измученный организм выплеснуть в кровь еще одну крохотную порцию адреналина.
– Ты – в порядке? – спросил он Тенгиза.
– Да. А ты, похоже, ранен, Данила?
Вопрос был задан с холодным интересом, насторожившим Жилова. Но через секунду он забыл о странном поведении Тенгиза, потому что почувствовал близость настоящей опасности…
…Анк выскочил из тоннеля с невероятной скоростью. Он бежал так быстро, что человеческий глаз воспринял бы сына Древней как размытое пятно. Затрещали ветки: Анк двигался напрямик, не выбирая дороги. Он мог бы воспользоваться Силой или даже свирелью, чтобы расчистить путь. Но это требовало времени. А времени не было. Госпожа уже поднялась из своих глубин, и мир вокруг вибрировал от присутствия изначальной Силы. То, что было Жизнью и Смертью там, в глубине недр, здесь, на поверхности, означало только Смерть.
Анк рвался вперед, не обращая внимания на шипы, вырывавшие клочья его великолепной кожи. Раны можно залечить, а узел Судьбы уже готов был развязаться, явив необратимое Будущее. Несколько десятков секунд отделяло от него Анка. И сын Древней проигрывал эти секунды. Он проигрывал Тенгиза. И, что гораздо важнее для Того‑Кто‑Пришел, проигрывал миг Соединения Имен. Ишфетту, мертвый Ишфетту опережал его! Ненависть, владевшая Госпожой, отторгала животворное Истинное Имя.
Волосы на затылке Жилова поднялись дыбом: опасность!
Он быстро оглянулся. Мякоть Жемчужницы неподвижно лежала на земле. Чутье подсказало Даниле: Древняя мертва. Опасность исходила не от нее. А откуда?
Будь Жилов один, он бы удрал. Все равно – куда. Лишь бы – с этого места. Но Данила не мог бросить Тенгиза и раненую девушку!
Замедлив дыхание, Жилов медленно повернулся кругом. Ничего объективно подозрительного. Никаких звуков или запахов, вызывающих опасения.
Жилов потерял те несколько секунд, которые предоставил ему развитый инстинкт самосохранения. Те несколько секунд, за которые он мог бы покинуть опасное место.
Тенгиз вдруг завертел головой. Он тоже почувствовал недоброе. Что‑то происходило с ними.
Жилов вдруг понял: действовать уже поздно. Тьма вокруг будто сгустилась. Внутри все кричало: беги! Но Данила знал: бежать бессмысленно. Он и не пытался.
Чернота поднималась снизу, от земли, уплотняясь и стирая то немногое, что не могла скрыть ночная темнота. Воздух начал густеть. Дышать становилось все труднее. Уже не воздух, а вязкая патока наполняла легкие. Грудная клетка расширялась, треща от напряжения, но петля удушья перехватила горло. Теперь Жилов не мог сделать и шага. Будто он провалился в топь и трясина понемногу засасывала его. Тупая боль наполнила тело. Казалось, костный мозг, набухая, распирает кости изнутри.
Рядом глухо, словно из‑под земли, застонал Тенгиз. А Жилов не мог даже застонать. Воздух окончательно застыл и плотно забил бронхи. Данилу охватила паника. Ужас человека, которому нечем дышать. Животный ужас. Но результатом крайнего напряжения всех мышц было лишь слабое движение языка. Жилов ощутил себя погребенным заживо. Тяжесть, тьма, полная тишина, если не считать бешеных ударов сердца и гула крови, еще струящейся по жилам, но уже начинающей густеть. Так же, как воздух. Так же, как все вокруг.
И вдруг тишина стала полной. Сердце остановилось. Данила понял: сейчас он умрет. И эта мысль вернула ему спокойствие.
Доли секунды! Анк осознал, что не успеет. Не может успеть, хотя течение времени замедлилось до предела.
И он остановился. Ночь. Полная тишина. И тяжелые волны Силы, раз за разом ударяющие в грудь. Как чудовищный прибой. Структура мира менялась. Мир Детей Дыма таял. Но не мир Древних шел ему на смену, а мир Ишфетту. Мир Хаоса.
Анк знал, что у него есть еще один путь. Он провидел его, но не решался даже думать об этом. То был риск. Огромный риск.
Тот‑Кто‑Пришел мог не только потерять Воплощение.
Он мог навсегда разорвать связь между собой и той, которую прежде звали Дарящей Жизнь.
Он мог разрушить мир, уничтожив непрерывность его законов.
Он мог…
Анк поднес к губам свирель. Теперь он был очень похож на Пана. Такого Пана, каким его представляли люди. Безумная улыбка, невероятная смесь веселья и тоски, искажала его исполосованное колючками, окровавленное лицо. Всклокоченные волосы, в которых запутались сорванные листья, встали дыбом. Щеки округлились, выталкивая воздух сквозь шестиугольную щель свирели. Не только воздух. Сияние, окружавшее Того‑Кто‑Пришел, меркло, втягиваясь вслед за выдуваемым воздухом, в деревянное тело свирели, а оттуда – ввысь тончайшим ослепительным лучом, изгибающимся там, в небесах, будто вращение Земли относило его в сторону…
Сначала Данила увидел Свет. Круглое пятно во тьме. «Тот самый тоннель, – подумал он. – Значит, это правда?»
Это и впрямь напоминало тоннель. Светлая труба, тянувшаяся сверху, приближающаяся к нему, одновременно светлея и расширяясь. Вот она повисла над головой Данилы, накрыла его… Чудовищная тяжесть, давившая изнутри и снаружи, пропала. Данила теперь не мог сказать, случилось ли это сразу или постепенно. Вдруг стало очень легко. Словно тело опять получило свободу. Или он освободился от тела?
Там, наверху, в огромном синем окне, сияло солнце. Это было утреннее солнце. Солнце, на которое можно смотреть, лишь немного прищурив глаза. На таком солнце Данила когда‑то учился «взгляду орла».
Данила Жилов понял, что он очень счастлив. И беззвучно рассмеялся. А солнце над головой постепенно разгоралось. Всей душой он устремился вверх, чувствуя: вот‑вот – и ликование вознесет его в голубой круг.
Из прозрачной тишины, в которую Данила был завернут как в весеннее тепло, возник некий ритмичный звук. Кто‑то неподалеку мерно и сильно бил в большой барабан.
Жилов далеко не сразу сообразил, что это бьется его собственное сердце.
Тенгиз открыл глаза – и удивился. Он был жив. Он стоял на ногах. Ярчайшее солнце светило прямо в его запрокинутое лицо. Тенгиз зажмурился.
«День? – подумал он. – Если сейчас – день, значит, прошло много часов? Если я был без сознания, то почему я стою?»
Он попытался открыть глаза, но свет был настолько ярок, что пришлось их снова закрыть. Через секунду Тенгиз сообразил, что совершенно ни к чему стоять с запрокинутой головой. И, опустив ее, открыл глаза. Да, это был день. Без всякого сомнения. Тенгиз слышал, как кричат птицы. Синяя бабочка опустилась на стебель травы у самой лодыжки Тенгиза. Молодой человек, присев на корточки, протянул руку, чтобы потрогать ее и убедиться: она настоящая. Бабочка была настоящая. Она не стала ждать, пока ее потрогают. Тогда Тенгиз пошевелил пальцем стебелек. Трава была влажная. Дождь?
Взгляд Тенгиза переместился и упал на что‑то белое. Белое как бумага в зеленой траве. Рука!
Узкая ладошка с полусогнутыми пальцами и тонким запястьем.
Тенгиз распрямил колени и увидел целиком все тело. Он не узнал Мякоть Жемчужницы. Невозможно было узнать эти прекрасные черты, настолько изуродовала их невыносимая боль. Содрогнувшись, Тенгиз попятился назад. Нога его зацепилась за что‑то, и он упал, ударившись спиной.
Некоторое время он пролежал так, пока боль в ушибленной спине унялась. Метрах в трех над ним росла толстая ветвь с широкими, почти круглыми листьями. Листья трепетали на ветру, соприкасались, как хлопающие ладошки. Выше над веткой простиралось небо глубокого синего цвета. Без единого облачка.
На ветку уселся большой пестрый попугай и принялся чистить зеленые перья на животе. Глядя на него, Тенгиз улыбнулся. Он забыл о мертвой Древней.
Молодой человек оперся рукой на землю, собираясь встать. Его голая спина стала влажной от сырой травы. И покрылась пупырышками от обдувавшего ее ветра.
Рука Тенгиза угодила во что‑то скользкое, и он снова повалился на спину. Все еще не утратив хорошего настроения, Тенгиз поднес руку к лицу. И увидел, что вся ладонь – темно‑красного цвета. Тенгиз резко сел. Несмотря на то что ветер по‑прежнему обдувал его влажную спину, Тенгиза прошиб пот. Ладонь была в крови!
Он начал нервно вытирать ее о траву. И вдруг остановился. В нескольких футах от Тенгиза на боку лежала Лора. Лицо ее было обращено к нему, но глаза, широко раскрытые, Тенгиза не видели. Глаза эти были совершенно неподвижны.
Тенгиз беззвучно открыл и закрыл рот. Потом с губ его сорвался нечленораздельный горестный всхлип…
Кто‑то прикоснулся к его голове. Тенгиз дернулся… но это был Жилов.
– Вставай, сынок, – ласково проговорил он, помогая молодому человеку подняться. – Ей уже не поможешь.
– Брат!
Молодой человек стремительно обернулся на голос. Жилов отпустил его и тоже уставился на того, кто позвал.
Анк!
Вид сына Древней внушал ужас. Он был весь в крови. Причем кое‑где кожа была не только исполосована, но, оторванная, висела красными лохмотьями. Нижняя часть лица Анка была обожжена. Правая рука почернела и покрылась пузырями. В ней Тот‑Кто‑Пришел сжимал кусок обуглившегося дерева.
– Брат!
Белые зубы блеснули между черных, с красными сочащимися трещинами, губ.
Анк отшвырнул в сторону обгоревшую палку и шагнул к Тенгизу.
Тот отшатнулся и прижал ладонь ко рту.
В золотистых глазах Анка (единственное, что уцелело на его лице) мелькнуло удивление, сменившееся пониманием.
– Не бойся, – прежним мягким и сильным голосом произнес Тот‑Кто‑Пришел.
И вся поверхность его израненного тела пришла в движение.
Жилов не мог видеть, что происходило с его собственным телом, когда Анк вернул ему силу. Но то, что он видел теперь, потрясало. Красные ссадины, рубцы, порезы затягивались на глазах. Потеки крови исчезали, словно сама кожа впитывала их обратно. Волдыри ожогов опадали, высыхая, а там, где огонь дочерна испепелил плоть, тело восстанавливалось изнутри. Несколько секунд, с восстановленной кожи облетело облачко мелкой пыли – и всё. Сожженные губы опять стали розовыми, а кожа на всем теле – чистой, восстановив прежний солнечный оттенок. Анк словно стряхнул с себя раны, и они осыпались на траву, покрыв ее тонким налетом серого пепла.
Жилов застыл с отвисшей челюстью. Тенгиз глядел широко открытыми глазами. Но был поражен меньше, чем его старший друг. Он‑то постоянно ждал от Анка чуда.
Сын Древней шагнул мимо молодого человека, вскользь прикоснувшись к его плечу. И опустился на колено рядом с телом Лоры. Ладонь его прошлась от ее лба вниз, словно он хотел закрыть девушке глаза. Но, опустив ее веки, Анк не отнял руки, плотно прижав ладонь к открытому в последней попытке вдохнуть рту Лоры.
Слезы навернулись на глаза Жилова, когда он увидел, как края смертельной раны на спине Лоры сами собой начали медленно стягиваться. Но прежде чем они соединились, изнутри тела взбухла встречная волна, вынося полоску нежной розовой кожи.
– Встань, – произнес сын Древней, отнимая руку от губ Лоры.
Девушка зашевелилась.
Тенгиз ринулся к ней, чтобы помочь, но Анк выбросил руку, останавливая брата.
Лора встала сама. Все ее раны – от сломанного носа до ужасной дыры в легком – пропали. Остались только потеки засохшей крови. Анк притронулся к ней еще раз, по коже девушки пробежала волна дрожи, и запекшаяся кровь превратилась в мельчайшую пыль, облачком окружившую Лору и легко осевшую на землю.
– Ты этого хотел? – спросил сын Древней.
Тенгиз молча кивнул. У него не было сил говорить.
– Хорошо, – Анк доброжелательно улыбнулся.
Жилов кашлянул.
– Анк! – позвал он. – А она?
Тот‑Кто‑Пришел поглядел на мертвую Древнюю. И по выражению его лица Данила понял: она останется мертвой.
Лора подошла к Тенгизу, уткнулась ему лицом в грудь.
И тут солнце у них над головами стало меркнуть. Люди в ужасе уставились на стремительно темнеющее небо.
Тенгиз и Лора изо всех сил вцепились друг в друга. Жилов запрокинул голову, оскалился и сжал кулаки. Даже Анк перестал дышать и с напрягшимся, окаменевшим лицом глядел на то, как прозрачная синь переходит в темную голубизну, а затем в черный бархат, на котором не было даже звезд.
Госпожа нанесла ответный удар, и Тот‑Кто‑Пришел оказался не в силах его отразить. Он приблизился вплотную к брату, коснувшись спиной его спины, прикрывая его остатками своей силы.
Сын Древней ждал завершающего удара. Но минута шла за минутой – и ничего не происходило. Непроницаемая стена тьмы, сквозь которую даже глаза сына Древней не смогли бы ничего разглядеть.
Звуки исчезли: всё живое оцепенело от ужаса.
Анк осторожно выдохнул и медленно втянул воздух расширившимися ноздрями. Он чувствовал близость Госпожи. Он чувствовал ее желание…
И нетерпение. Анк понял, что ее останавливает.
Прошлое.
Первый шаг принадлежал Тому‑Кто‑Пришел. Он был мужским началом в Единении.
В прежних рождениях Тот‑Кто‑Пришел был взращенным плодом Госпожи. И раз за разом проигрывал Великую битву Соединения Имен. Но нынешний Анк был другим. Он мог быть первым. И Врага, Ишфетту, больше не было в этом мире…
Но он был в самой Госпоже!
Знала ли она об этом?
Знала. Именно поэтому сейчас рядом с Анком не было ее земных ипостасей – Древних. В них тоже был Ишфетту.
Но Госпожа была рядом. И она жаждала Соединения Имен… Но кто же тогда станет ее воплощением? Неужели?…
Тот‑Кто‑Пришел был поражен. Этого он не видел в линиях будущего. Такого он даже представить не мог. ААНКЭ! Избравшая своим вместилищем Дитя Дыма. Дитя Дыма, лишенное даже малейшей примеси Древней крови. Более того: Дитя Дыма, по Праву Семи Колен не подлежащее Власти Древних!
Не подлежавшее Силе. Но способное принять эту Власть добровольно.
И Дитя Дыма приняло эту власть в то мгновение, когда Анк исцелил ее!
Госпожа ждала.
А Тот‑Кто‑Пришел медлил, хотя не меньше ее желал Соединения Имен.
Взгляд осязаемый, как прикосновение. Лора почувствовала его и только потом, повернув голову, увидела глаза Анка. Желтые глаза хищника, вышедшего на охоту. И ощутила… нет, не страх. Неизбежность. В отчаянии Лора вцепилась в Тенгиза, прижалась к нему крепко‑крепко… Словно он мог защитить ее от могучего зверя… Бога…
«Она не хочет», – понял Анк.
Он мог бы ее принудить… Тому‑Кто‑Пришел ничего не стоит взять самку из Детей Дыма… Но Соединятся ли Имена?
Анк искал иной путь. Не допускающий ошибки.
И он его нашел!
Слабое сияние оттеснило тьму. Жилов увидел, как золотистый свет понемногу разгорается вокруг Анка. Он увидел обнаженные тела Тенгиза и Лоры, прижавшиеся друг к другу, увидел стебли травы и листья дерева, казавшиеся пожелтевшими, мертвыми в сиянии Анка. Зато тела людей буквально излучали жизнь.
«Какие странные оттенки у этого света», – подумал Данила.
И в ту же секунду сообразил, что ни формулировка мысли, ни сама мысль ему не свойственны.
Но у Жилова не было времени заниматься самоанализом. Анк поднял руку, и сияние мотнулось вперед, выхватив часть тропы. Это было похоже на тоннель, из черных стен которого, словно отрезанные, торчали ветви деревьев.
Анк двинулся туда. Тенгиз с Лора, не расцепляя рук, потянулись за ним.
Когда Анк покинул поляну, рожденный им свет стал медленно угасать. Жилов поспешно шагнул на тропу, но вдруг ринулся назад, к оставленной одежде. Натянув шорты, он застегнул ремень и вложил в чехол нож, подаренный ему полковником Саяновым тридцать пять лет назад.
Только после этого он бегом пустился догонять ушедших.
Всё разгорающийся свет безошибочно указывал путь. Но позади смыкалась тьма, и Жилов затылком чувствовал: оттуда, из тьмы, за ним пристально следит чей‑то недобрый, пронизывающий до костей взгляд.

Глава четвертая
Соединение имен

Деревья отступили назад, и вместе с ними исчезли и черный «тоннель», и окружающее Анка сияние. Остался только слабый свет звезд, в котором Тенгиз с трудом разглядел широкий, уходящий вниз спуск к причалу и едва заметную тень пришвартованного к пирсу катера.
Несколько отдельных деревьев, которые пощадили пилы солдат, почти полностью растворялись в темноте.
Зато линия белых фигур, наводящих на мысль о призраках, цепью перегородивших спуск к заливу, была видна очень хорошо.
Это были не призраки. Это были Древние.
Тенгиз почувствовал слева и справа прикосновения теплой человеческой кожи: Лора, еще тесней прижавшаяся к своему другу, и Данила, также подошедший вплотную к молодому человеку.
Рука Жилова покоилась на рукояти ножа. Он хорошо понимал, что и с одной Древней ему вред ли удастся справиться. Но Данила Жилов никогда не сдавался без боя.
Анк поднял правую руку. Тенгиз сообразил: брат приказывает им оставаться на месте. Древних было шестеро. Их силуэты белели в темноте. Ни одна не шевельнулась, когда Анк медленно направился к ним.
Тот‑Кто‑Пришел остановился в десяти шагах от Древних. Изгибающаяся книзу ветвь одинокого дерева образовала над его головой подобие темной арки.
– Ты обманула меня, – произнес Тот‑Кто‑Пришел на языке Древних.
В голосе его не было Власти. Не к Древним обращался он: к той, что за ними.
Одна из Древних шагнула вперед. Рожденная‑В‑Радость. Из ее чрева Анк появился в мир, из ее рук впервые увидел бледное сияние луны. Тот‑Кто‑Пришел знал: она не хочет противиться ему. А сопротивляться Госпоже – не может. Анк заранее знал исход. Сейчас он мог бы предугадать каждое движение матери.
– Ты – мой! – произнесла Рожденная‑В‑Радость.
Тот‑Кто‑Пришел знал, что это сказала не она.
И знал, что стоит за этими словами: «Я тебя не отпущу!»
Жилов до боли сжал нож. Анк был меньше ростом и куда изящнее сложен, чем Рожденная‑В‑Радость. Он стремителен и гибок, но вполне возможно, что Древняя физически сильнее. К тому же их шестеро.
«Если она нападет, – решил Данила, – я вмешаюсь. Не худший, черт меня возьми, способ самоубийства!»
«Госпожа! – мысленно воззвал Анк. – Не нужно, Госпожа!»
Ответа не последовало. Но это и было ответом.
Этот остров… Та, которую когда‑то звали Маат, не хотела покидать этот остров. И не желала отпускать Того‑Кто‑Пришел. Они не были едины, но Госпожа была в нем. Она была – часть его. Он не мог уйти. И не мог остаться.
Рожденная‑В‑Радость сделала еще один шаг. Она была готова стать вместилищем Маат‑Аанкэ. Но Тот‑Кто‑Пришел знал: близость с ней не даст ему власть над миром. Она не сотворит, а разрушит.
Ему придется отказаться от линии Древних. Анк провидел это. И боль, через которую придется пройти, – тоже. Но представить не мог, какой будет эта боль, и как велика будет потеря.
Только слабая нить будущего еще теплилась впереди. Нить, которую спряла Судьба и которую так хотелось отвергнуть.
Непрерывная линия жизней, линия Древних, взращенных на земле Козьего Танца, поднялась против своего Господина. Боль, которую испытал Анк, человеку не представить. Тысячу раз убивал он сам себя. Тысячу раз…
Когда всё кончилось, Анк уже не был Анком, Тем‑Кто‑Пришел. Зато он был свободен.
– Не бойся, – по‑русски сказал Перерожденный попятившейся от него Древней. – Если ты не станешь мне мешать, красавица, я тебя не трону. Но сейчас лучше тебе посторониться!
Жилов увидел, как стройное тело Того‑Кто‑Пришел начало расти. Ноги удлинились и отяжелели, плечи раздались вширь, спина взбугрилась мускулами, а кожа из золотистой стала коричнево‑смуглой, почти неотличимой от окружавшей Анка темноты. Казалось, сын Древней растворился в ночи. Но он был здесь.
Голос, куда более низкий, чем голос Того‑Кто‑Пришел, хрипло произнес:
– …Я тебя не трону. Но лучше бы тебе посторониться!
Рожденная‑В‑Радость покачала головой. Остальные Древние придвинулись ближе. Они были пешками в игре своей повелительницы. Но пешками, наделенными сознанием и чувствами. Они знали, что должны сделать. Но не смели напасть. Даже после превращения он все еще оставался их Господином. Древние не смели, а Госпожа молчала.
Перерожденный с горечью ощутил пустоту за спиной. Да, он изменился. Но совсем не так, как виделось. Не таким он должен был стать. Не Дети Дыма должны стоять у него за спиной, но…
Подобное – к подобному.
«Нет! – оборвал себя Перерожденный. – Не Дети Дыма. Люди!»
Жилов увидел, как незнакомое тело того, кто прежде был Анком, взлетело в воздух. Длинные руки змеями взлетели вверх и по локоть погрузились в листву. Хруст веток, шелест – и стук, когда подошвы прыгнувшего ударились оземь.
В поднятых руках человек теперь держал длинный предмет.
Руки человека разошлись – между ними будто вспыхнула молния. Продолжением правой стала узкая полоса металла.
То была сабля, которую безуспешно искал Жилов.
– Прочь – или вы все умрете! – по‑русски, хрипло проговорил человек.
Голос его был как шелест трущихся сухих листьев.
Сабля – продолжение руки.
– Темучин, – прошептал он и почувствовал десятки рук, слившихся в одну. Множество ладоней, обнимавших точно такую же рукоять. Десятки поколений воинов, для которых восхитительная тяжесть клинка была подлинным вкусом жизни. Истиной, за пределами которой не существует ничего, потому что нет выше счастья, чем власть над жизнью. Власть отнимать… И дарить.
Перерожденный знал: сейчас он их убьет. Одну за другой. Сила и быстрота Древних – ничто. Он убьет их потому, что смерть их так же прочно вплетена в будущее, как его собственная – в оборванные нити прошлого.
Он убьет их, ибо всё, что встает между воином и его Судьбой, – перестает жить.
Перерожденный взмахнул мечом, и клинок с шипением рассек воздух. Тело Олега Саянова помнило всё, что умел Олег Саянов.
Десятки поколений воинов, объединившихся в крови Перерожденного, восторженно взвыли, предвкушая схватку…
Из груди Рожденной‑В‑Радость вырвался сдавленный крик.
Память, не затуманиваемая годами, вынесла на поверхность страшную картину. Этот человек, этот меч – и кровь, струящаяся по стене пещеры из пробитого в камне коридора. Разрубленные, нагроможденные друг на друга тела сестер…
Рожденная‑В‑Радость снова увидела, как он с проклятьями перебирается через гору мертвых тел, спрыгивает вниз и идет к ним. И кровь капает со страшного предмета, который рассекает плоть Древних так легко, словно они – крысы или обезьяны. Рожденная‑В‑Радость пятится, стараясь забиться куда‑нибудь, вжаться в каменную стену пещеры. Она пятится от человека и от других маленьких Древних. Он идет к ним, чтобы убить. Может быть, Рожденная‑В‑Радость успеет скрыться, пока он будет их убивать? Но человек вдруг резко поворачивается, и окровавленный меч взлетает над головой Рожденной‑В‑Радость.
Этого она не забудет никогда. Ничего, кроме страха, не осталось тогда у нее внутри.
Перерожденный поднял меч…
Покров тьмы затрепетал, и брешь в нем расширилась, раздвинулась, поднявшись ввысь от линии горизонта. Свет занял подобающее место.
…клинок рассек пустоту. Древняя отпрыгнула назад и упала ничком, не осмеливаясь даже воззвать к своей Госпоже. Ничего, кроме страха!
Остальные Древние пали на землю секундой позже. Всё, что видела и испытала Рожденная‑В‑Радость, видели и они.
Перерожденный медлил. Он знал, что покорность Древних – настоящая. Он обонял запах страха. И колебался.
«Хитрость? – думал Данила Жилов. – Непохоже. Если так, убить их сейчас – невелика заслуга».
«Вот! – подумал Тенгиз. – Я знал, что брат справится без крови!»
Он был рад, что его надежды оправдались. Только один человек искренне и горячо желал, чтобы меч сделал свое дело. Лора Кострова.
Перерожденный вложил клинок в ножны. И повернулся к своим спутникам.
– Пойдем‑ка отсюда, – сказал он. И, перешагнув через лежащее тело, начал спускаться к причалу.
Тенгиз с готовностью последовал за ним. Новое превращение Анка поразило его гораздо меньше, чем мгновенное исцеление. Что же касается Жилова, то он, как всегда, был готов к любым сюрпризам.
Проходя мимо неподвижно лежащих на траве Древних, Данила ни на миг не ослаблял внимания. От козоногих несло опасностью. Жилов чуял: Древних удерживает только страх. И не человека они боялись.
Жилов испытал немалое облегчение, когда, догнав остальных, ощутил под ногами деревянный настил причала.
Только тогда Данила позволил себе оглянуться.
Древние всё так же лежали на земле…
А взгляд, все это время холодно и страшно наблюдавший за Жиловым из черноты уходящего вверх склона… Данила больше не ощущал его.
И поняв это, Жилов почему‑то испытал еще больший страх.
Такой страх испытывает антилопа, когда обнаруживает, что следивший за ней лев внезапно исчез.

Глава пятая
Козий танец. Последний Акт

– Выбирай конец, – приглушенным голосом сказал Жилов Тенгизу, сбрасывая с кнехта петлю последнего швартова и остро ощущая свою ничем не защищенную спину.
Борт катера ударил в резиновый шканец и начал удаляться от пирса. Подпрыгнув, Жилов ухватился за леер и легко перебросил мускулистое тело на палубу катера.
Ему сразу полегчало.
– Ну что, отплываем? – спросил он.
– Ага, – ответил Тенгиз. – Только мне надо разобраться, как управлять этой штукой.
– Всё нормально, – успокоил Жилов. – Я умею управляться с любыми движками. Давай‑ка в рубку. Очень хочется поскорее убраться отсюда!
– Правильное желание! – Высокая широкоплечая фигура возникла из темноты позади Лоры. Девушка вздрогнула от неожиданности, посторонилась.
– Уходим шустро, пока они не очухались, – командирским басом произнес мужчина. – У нас не больше пяти минут, Данила‑Мастер!
– Полковник? – полувопросительно‑полуутвердительно сказал Жилов. – Это ведь ты, да?
– Можно считать и так, – белые зубы вспыхнули в темноте. – Если ты не против, старлей.
– Вообще‑то меня майором списали, – ухмыльнувшись, уточнил Данила.
– Это – там, – мужчина небрежно махнул рукой. – А здесь тебя никто не списывал. За дело, Данила‑Мастер!
– Погодите… А как же Анк? – дрогнувшим голосом спросил Тенгиз. – Как же мой брат?
– Брат… – Широкая твердая ладонь легла на плечо молодого человека. Белозубая улыбка погасла. – Мне очень жаль, Тенгиз! Твоего брата больше нет. Думаю, у него не было другого выхода.
– У тебя горячая рука! – подозрительно произнес Тенгиз. – Такая же, как у него.
– Всё, что сделали со мной Древние, – со мной, – сказал мужчина с коротким смешком. – Так же, как и с Данилой. Так же, как и с ней… – Он кивнул в сторону Лоры. – Мы ведь на них не в обиде, верно?
– Так точно, полковник! – лихо ответил Жилов. – Пойду‑ка я запущу двигатель.
– Иди, дружище. Тенгиз тебе поможет. А я лучше побуду здесь, на палубе.
Лора вцепилась в руку Тенгиза.
– Я – с вами!
– Ну конечно, – согласился молодой человек и подтолкнул ее вперед.
Жилов открыл дверь, и все трое по железной лестнице поднялись в рубку.
Тот, кого раньше звали Анком, остался на палубе. Подойдя к корме, он взглянул вниз и понял, почему катер все еще рядом с пирсом. В воду уходила якорная цепь. Высокий мужчина посмотрел на берег, потом – вверх. Там, над его головой, чернела задранная труба пулеметного ствола. Мужчина поднял руку и похлопал по влажному металлу. Турель была заблокирована, но ничего не стоило привести пулемет в боевую готовность. Он знал эту модель.
В оружии не было необходимости. Никто не причинит вреда ни ему, ни его спутникам. Будущее определилось. Смерть приближалась к острову.
Двигатель кашлянул. Чуткие ноздри мужчины уловили запах выхлопа. Рядом загудел электродвигатель, выбирая якорь. Дизель взял ровный тон, палуба завибрировала, под кормой забурлила вода, и катер прыгнул к середине заливчика так резко, что мужчина вынужден был схватиться за леер.
Еще один рывок – и Жилов там, наверху, освоился с управлением. Катер выровнялся и пошел к выходу из миниатюрного фиорда.
«Назад, к цивилизации», – подумал Перерожденный и тихо рассмеялся.
Рядом со спасательным кругом размещался деревянный ящик. На замке. Перерожденный знал, что́ там находится. Ударом кулака он проломил верхние доски и вытащил запечатанный в пленку НЗ. Перерожденный был голоден. В камбузе наверняка нашлось бы что‑нибудь повкуснее, но он должен был поесть немедленно!
Комплект, рассчитанный на три дня, он уничтожил за несколько минут. Глотал, не жуя, как хищник. Сосущее чувство голода притупилось.
Перерожденный посмотрел на удаляющийся берег. Он увидел, как Древние поднялись и цепочкой двинулись к лесу. Они выглядели очень несчастными. Ни одна не оглянулась.
Перерожденный пошарил в ящике, но съестного больше не было. Зато он обнаружил длинную полосу шелковой ткани. Какой‑то вымпел. Он немного подумал – и обмотал ткань вокруг бедер.
Древние скрылись в чаще.
«Судьба, – подумал тот, кто был их господином. – Недолго осталось».
Катер отошел от острова на четверть мили. Двигался он со скоростью пешехода. Вокруг были рифы.
«Данила осторожен, как всегда», – с одобрением подумал Перерожденный.
Он услышал, как кто‑то спускается вниз по лестнице. И легко определил – кто.
– Прибор ночного видения, – сказал Жилов.
Тенгиз взглянул в бинокуляр. Все выглядело красным и мерцающим. Но поверхность океана виделась вполне отчетливо.
– Мы вышли, – сказал Жилов. – Теперь я могу обойтись и без твоей помощи!
Тенгиз не ответил. Он разглядывал красный, как лава, океан.
– Я пойду на палубу? – проговорила Лора. – Здесь… душно.
Мужчины промолчали.
Это была девушка. На плечи ее был накинут белый морской китель, край которого доходил до середины худых бедер. Перерожденный раньше и предполагать не мог, что эта малышка способна стать частью великого таинства Соединения Имен. Однако же Маат не могла ошибиться…
Широкоплечая фигура мужчины маячила на корме. Лора по‑прежнему побаивалась, поэтому подошла прямо к нему.
Некоторое время они стояли рядом и молча глядели на медленно удаляющуюся темную массу острова. То есть черной массой он был для Лоры. Перерожденный отчетливо различал каждую деталь.
– Тебе грустно? – Голос мужчины был низкий, хриплый, будто у него першило в горле.
Но вопрос был точен. Лоре действительно было грустно. Еще вчера она была очень счастлива. А потом она чуть не умерла. Но боль ушла, стерлась, забылась, а вот память о паре безумно счастливых дней была яркой и сильной. Лора очень боялась, что такого уже не будет никогда.
– Мы забираем с собой всё, что стоит забрать, – сказал мужчина, совершенно точно угадав ее мысли.
Лора чувствовала тепло, исходящее от этого большого тела. Хотелось прижаться к нему. Голос мужчины был грубоват, но это был голос живого человека. Серьезного надежного мужчины, а не желтой бездушной куклы.
«Анк же спас меня, – подумала Лора – Как мне не стыдно!»
Большая рука обняла девушку. Тело мужчины было горячим, как печка. Чувствовалось, что он очень силен, но обращался со своей силой аккуратно. Можно было не бояться, что он сделает ей больно.
Лора знала, что никакой он не полковник. Олег Саянов – вот он кто.
«Всё, что сделали Древние, со мной», – вспомнила Лора. Тут она вспомнила, почему умер этот мужчина. Вернее, почему он подставил себя под удар.
И невольно отстранилась.
Скосив глаза вниз, она обнаружила повязку, обвившую бедра мужчины. Это ее немного успокоило. И еще то, что в прикосновении его руки девушка не чувствовала желания. Но если он не сможет себя сдержать… Будет очень плохо. Для нее и для всех. Ни Жилов, ни тем более Тенгиз не смогут остановить его. Но наверняка попробуют это сделать. О Господи!
Лора напряглась…
– Вы с моим племянником – славная пара, – негромко произнес мужчина. – Я рад, что больше никто не стоит между вами.
«Мысли читает!» – испугалась Лора.
– Никто между нами и не стоял! – возразила она.
Ее собеседник промолчал. Оба знали: прав он, а не девушка.
– Еще кабельтов – и полный ход, – сказал Жилов. – Дно здесь усеяно рифами. Если бы не эти приборы, мы наверняка пропороли бы брюхо.
– Когда будем в порту? – спросил Тенгиз.
– Придем к рассвету. Можно и раньше, но так лучше. Избежим неприятностей. Хорошо бы еще найти на борту какой‑нибудь толковый флаг.
– Хорошо бы, – не думая, согласился Тенгиз. Красная равнина, в которую превратил ноктовизор ночное море, была отражением того, что творилось в душе Тенгиза. Ему было очень больно. Пожалуй, Тенгизу легче было бы потерять Лору, чем брата…
– Что это? – спросила Лора.
Сквозь мерный рокот работающих дизелей прорезался тонкий зудящий звук. Писк огромного москита.
Олег не ответил, хотя знал этот писк. Спустя минуту, когда звук усилился, его узнала и Лора.
В рубке его услышали немного позже.
– Самолеты? – озабоченно проговорил Жилов.
Тенгиз оторвался от прибора ночного видения:
– Ты уверен?
Жилов щелкнул тумблером. Параболическая антенна локатора над рубкой пришла в движение. Одновременно перед Данилой зажегся еще один экран.
– Вот они! – сказал Жилов.
Если бы компьютер катера был таким же мощным, как установленный на Козьем Танце, Жилов узнал бы, что те, кто послал первое звено, отнеслись серьезно к его исчезновению. Самолеты, приближавшиеся к ним, тоже были «Миражами». Но не «Миражами‑5» начала шестидесятых, а более современными «Миражами‑2000». За каждый из них Президент выложил по пять миллионов долларов. Американские истребители были не хуже, а русские – не только не хуже, но еще и дешевле, но президенту нравился внешний вид летящего «Миража‑2000».
На экране локатора внешний вид истребителей не отражался. Только две зеленые увеличивающиеся отметки.
– Они могут нас атаковать? – спросил Тенгиз.
– Не думаю. Для них мы всего лишь случайный корабль.
Но сам Жилов был не так уж уверен в этом. Они были не просто кораблем, а военным катером. Да еще плывущим явно от Козьего Танца. Жилов мог бы поменять курс, но с самолетов их наверняка уже заметили. Любой маневр сделает катер еще более подозрительным.
Звук нарастал.
– Закрой уши! – посоветовал Лоре Перерожденный.
Сам он в этой предосторожности не нуждался. Чувствительность его слуха менялась по мере необходимости. Так же, как сужается зрачок в глазу.
«„Мираж‑2000“, – высветил экран компьютера в покинутом КЦ. – Вооружение: две пушки ДЕФА 554, 2 УР, в ударной конфигурации до 18 бомб калибром 250 кг, или бетонобойных Томпсон‑Бранд ВАР 100, или до двух МАТРА калибром 1000 кг с лазерной системой наведения, пять или шесть кассетных бомб…»
Звуковая волна достигла максимума… и начала спадать. Лора смотрела вверх, в черное небо, но, конечно, ничего не увидела. Самолеты ушли к острову.
«Цель захвачена, – сообщил компьютер. – Программа уничтожения: Да? Нет?» Ответа не последовало.
Лора увидела: там, откуда они уплыли, в темноте ночи вдруг расцвел красно‑белый ослепительный цветок. Грохот взрывов, пришедший мигом позже, заставил ее снова зажать уши. Самолеты обрабатывали Козий Танец. Сбросив бомбы, они продолжали утюжить остров из орудий. Только израсходовав весь боекомплект, «Миражи» легли на обратный курс.
Конечно, они засекли маленький катер. Но в их задачу не входила охота за подозрительными судами. Поэтому, еще раз пройдя над катером, они со скоростью тысячи миль в час унеслись в сторону континента.
Приказ был выполнен.
Козий Танец пылал.
– Как жалко, – пробормотала Лора Кострова. – Он был такой красивый. Он уже никогда не будет таким…
Мужчина молчал. Только чуть сильнее прижал ее к себе. Он тоже смотрел на горящий остров. И, в отличие от девушки, знал, что там происходит.
Спустя несколько минут он заставил Лору отвернуться и усадил на скамью рядом с собой. Теперь, когда они отошли от Козьего Танца, катер стало покачивать на волнах. Олег молчал. Тепло его тела согрело девушку. Ей стало уютно и спокойно. Захотелось спать. Мужчина притянул ее к себе. Широкая ладонь накрыла ухо Лоры, прижав второе ухо к твердой груди. Она больше ничего не боялась.
Этот человек стал крепостью, оградившей ее от мира.
Глаза девушки закрылись. Она ничего не слышала, кроме гулких ударов сердца.
«Как колокол, – засыпая, подумала Лора. – Как два колокола!»
Потому что внутри этой могучей и такой надежной груди она явственно слышала еще одно биение, почти такое же громкое.
«У него два сердца, – подумала Лора Кострова. – Как такое может быть?»
И уснула.
«Хатшепсут, – думал Перерожденный, глядя на спящую. – Ты уже не помнишь меня. Но это не так уж важно. Зато у меня есть для тебя царский подарок: легкое белое перышко… То самое».